За приоткрытой дверью виднелись гнутые шеренги откидных кресел. Митька, он же Дмитрий Основин, служивший с Сорокой в одном театре, стоял на сцене, сутулясь и поглаживая лысую макушку. Под мышкой у него помещалась ненатуральная метла. Глубину планшета перекрывала лапчатая изба из фанеры, зачем-то расписанная игривыми загогулинами. По сторонам фальшивого окна красовались намалёванные кот и мышь.
– Н-да… – цедил сквозь зубы плотный гражданин, маяча перед рампой и сладострастно обхватывая себя за плечи. – Н-да… Не то… Н-да… Дима! Вот ты должен улетать, а? А волшебные слова? Заклинание какое-нибудь…
– Слова? – творческий поиск всухую Основина явно не радовал.
– Слова! Значит, вот… Так! Заклинание! Прежде чем бежать, говори:
Запомнил? И улетаешь! Так! По местам! Лешие! Рабочие! Николай! Готовы? Поехали!
Несчастный Основин горестно поглядел на свою метлу: как и для любого пьющего актера, текст для него догмой не был, самостоятельно творя удивительные штуки. Но выхода не оставалось. Дмитрий вздохнул, потом выгнулся в спине, растопырил локти и задрал подбородок. Раскоряченные ноги беспокойно затопотали по настилу.
– А-а! – грозно заорал артист. – Вот как полечу сейчас, как пообижаю всех слабых да добрых! Как поогорчаю… э-э… поогорчу?.. малых детушек!.. детишек!! Шишка, пышка… колотушка… Получается избушка! А потом ещё езда! Получается…
Георгий аккуратно прикрыл массивную дверь – творчеству явно был нужен простор.
– Впечатляет! – признался он. – И чья эта драматургия?
– Прялкина. Его драматургия, его же и режиссура. И сценография.
– Он что, три вуза кончал?
– Нет, в путяге какой-то учился. За Уралом. На тамаду. Зато в ЗакСе сквозь стены ходит. Чем и знаменит…
– И что же, много вас на эту сказку страхолюдную подписалось?
Ужин давно был съеден, графинчик водки выпит Сорокой до дна, и душистый чёрный кофе исходил едва заметным паром над коричневатой пенкой. – Сколько вас там, помимо Димки?
– Из нашего колхоза двое. Плюс трое ленконцертовских.
– И всем это… как? Нормально?
– Отлично!
– Что отлично, Ванятко? Что? Ты же Петруччио, Астров, Подколёсин… был… Ты же можешь вообще что угодно! А король в «Обыкновенном чуде»? А сказочник в этой… вашей… как её… И чего теперь? Вместо «Упыря» на Рождество – бесподобного, между прочим, – вот эта «сиська-писька-черепушка»? И это сказка, Иван?
– А чем не сказка, Герман? Отличная сказка! Два с половиной моих оклада. Сказка и есть!
– А детям? Детям тоже оклад, чтобы вот такое вот смотрели?
– Брось, – Сорока невозмутимо отхлебнул кофе. – Ящик включи, детские программы. Книжки нынешние полистай. А потом уже голоси. У нас хотя бы без чернухи. Халтура – да, не спорю, но без чернухи! И артисты негуммозные.
– Но говно!
– Ну говно. А сервизы твои для толстых – не говно? А комоды резные? А красивые переплёты под интерьер? Кабы я со своих Астровых да Подколёсиных кормиться мог… Вот и бродим лешими.
– А не боишься, что после таких сказок дети Астровых смотреть уже не смогут?
– А не боишься, что сынкам твоих клиентов всякая наука будет вообще до задницы? Что поделать, дружище… Мы с тобою жрецы мёртвых богов. Копошимся на алтаре, а боги ушли. Давным-давно. А мы зовём, зовём… Ждём чего-то… Глядь – дождались: нас уже переписали в золотари… Не унывай, Герман! Не вчера приключилось.
Между прочим, старик Пирогов посреди вот этакого киселя целый век держится, и не сморгнул. Кстати, вы сейчас хоть видитесь?
– Куда там, Ванятко, куда там. Твоя правда – скотина я сиворылая: не вижусь. Может быть, из-за клятых этих сервизов с комодами и не вижусь. Не прими за пафос, Сорока, но в глаза ему смотреть совестно – в тираж выхожу, ей-богу, писать совершенно уже не способен…
– Да разве же он о писанине говорил, дед-то Пирогов? Я ведь тоже не торт, не звоню ему, хоть так плотно мы с ним, конечно, не сходились… Но не в этом дело. Он и сам почти не писал – и плевать. Он понимал ПРОСТОЕ. И говорил. Я вот до сих пор помню.
– Правда? И что же именно?
– Да в том-то и дело. Тут важно не что, а как и когда. Я начинал только. Физиономию свою, что ли, искал, язык и боялся сгинуть в лицедействе. А он успокаивал, мол, личина – тьфу! Если дело твоё – то это лишь инструмент. Способ.
– Чтобы что?
– Не придумаю, как сказать… Вероятно, чтобы… стать собой.
– Да что ты! Так и сказал? Собой стать? Дела, Сорока, дела… Ты смотри, как мне последнее время прёт! Прошлое у нас, видать, было разноцветное! Уж против настоящего – не в пример позитивнее!
– Позитивнее, позитивнее нужно мыслить, Георгий Игоревич! – сполохи на очках Анихановой горели северным сиянием. – Мы же с вами, кажется, всё обсудили, до всего договорились, и опять двадцать пять. План-то не выполнен, квартальный, не выполнен план-то!