– Да помилуйте, Ангелина Семёновна! Откуда такое «не выполнен»? А каталог листов на пятнадцать – это не в счёт? – обычно Георгий никогда не пререкался с научной комиссией, но сегодня, видать, звёзды сошлись особенно. Да и обрыдло.
– И мир с ним, с каталогом, честное слово. Концептуальных работ не было ведь?
– Ангелина Семёновна, матушка, да неужто можно ежеквартально рожать концепции, ей-богу? У Эйнштейна за всю жизнь концептуального – страниц пятнадцать крупным шрифтом! А мы что?
– А мы ничего, Георгий Игоревич, ничего мы. Эйнштейн мог всю жизнь писать, что там угодно ему было, Эйнштейну, но он в нашем институте не работал. Вы ещё Теслу вспоминать любите, так и он не работал. У нас. А здесь, как вы знаете, тематический план… Что вы, как маленький, каждый раз одно и то же?
Разговор тянулся вязко и грозился, как всегда, закончиться ничем. Трудовая дисциплина, понятное дело, начальство не волновала, но за отчётность бились намертво, тем более – конец года.
– Хорошо, Ангелина Семёновна, записи полевых исследований сгодятся? – Георгий отважился на крайнюю меру, устремляясь напролом. – А? Настоящая работа, экспедиционная… Как?
– Если концептуальные – сгодятся, – снизошла дородная Аниханова. – Но материал непременно оригинальный!
– Оригинальнее не бывает. Отправляюсь в конце недели! – и с этими словами Георгий, рванувшись, наконец, из лап научного зама, устремился вон.
– Концептуальный! – неслось ему в спину. – Листа на три. И до конца месяца…
Тяжёлая дверь, хлопнув, заглушила финал анихановской рулады. Почему разговор с мясистой научной бандершей неизбежно доводил до истерики, Георгий уразуметь не мог, но правду не утаишь, и вот она вся: при одном появлении очкастой Ангелины рука тянулась то ли к чаемому валидолу, то ли к вожделенному шмайсеру; жаль, ни одного из них в карманах или под столом не водилось.
Теперь нужно было по свежим следам осчастливить Гамадиева, но тот, вопреки надеждам, радостью не изошёл.
– Да, Егор, помню, – кисло сообщил Марат в ответ на риторическое: «Помнишь, ты звал?» – Только с дедами теми, видишь, сорвалась малина. Чего-то у них в башке опять щёлкнуло, словом, ушли деды в отказ и оборону. Нас чуть не лопатой спровадили. Так что мы уже давно как отъехамши, новое выискиваем, правда, ближе к Приозёрску. Табличек здесь, похоже, нет…
– А чего есть, Зарыпыч? – Вот не клеилось всё сегодня, ей-богу не клеилось. И Аниханова эта, мать её за филей, тоже поперёк дороги со своими ультиматумами, падла. – А чего есть? У меня тут негуманитарно будни оборачиваются, нужно срочно куда-нибудь утечь… и отчитаться… Наукообразно. Ну, что там годное бывает для симуляции? Люди там вообще живут у вас?
– Люди-то живут, – без энтузиазма известил Гамадиев, – но по твоей части – нагота! Коренных практически не водится, пришлые прогрессом поуродованы… Устный фольклор ещё как-то наковырять можно, да и то… Хотя, знаешь, есть парочка занятных пассажиров… Дружить, правда, отказываются. И даже разговаривать не особо хотят.
– А чего ж занятного?
– А необычные, особенно один. Он среди туземцев популярность стяжал; говорят – колдун…
– Да ты что… – Георгий отнял трубку от уха и зачем-то внимательно на неё посмотрел. Совпадение? Пустышка? А если вправду, совпадение ли? – Ну и что, колдует?
– Так приезжай – увидишь. Ты поездом?
– Да нет, я уже снова в седле. Объясняй, давай, Зарыпыч, где вы там присосались…
…Вечер опустился на замёрзшие улицы какой-то совершенно не питерский. Его легко можно было бы вообразить в Брюгге или Амстердаме, но с измученными моросью и темнотой улицами он нипочём не вязался. Ясный и невероятно синий небосвод заливал простор между крышами, будто на лаковой рождественской открытке, только не было искристых сугробов и шарфастых снеговиков. С год назад тоже случилась такая ночь, и тоже выпало оказаться на этом пятачке. Тогда поразил месяц: почти лежащий тонкий серп уместнее смотрелся бы в других широтах, однако глаза не лгали – вот он, самый подлинный, висит на фоне мерцающего лазурного лоскута, над скатом крыши с башенкой; а прямо напротив, по ту сторону моста, в рифму ему темнеет выпавшей ресницей острый флюгер шпиля… Сегодня же не добравший до полноты лишь узенького очистка небесный фонарь разместился иначе и опрыскивал белесым мерцанием затылок и плечи.
Шаги мерно выстукивали по асфальту, петляя средь изгибов Канала и уводя прочь от уюта Подьяческих к тягучей стыни низовий Фонтанной реки. Лампы едва тлели где-то на густых перекрестиях проводов, мутные стёкла первых этажей светились редко. За Крюковым машин сделалось мало, пешеходы тоже существенно поредели, и стало всё чаще подмывать оглянуться, встать, всмотреться в силуэты сильнее и сильнее вытягивающихся к небу строений…