– А вот Вадим… Борисович? – выпытывал упрямый антиквар, подвигаясь ближе. – Вот Вадим Борисович – он такой инструмент обнаружил у нас?
– Вадик-то? – на лице профессора обозначались задумчивость. – Нет, исключено… Подобный идиофон у северных славян… Нет, не зафиксирован… Вот! И у карелов тоже… Да… Нет!.. Определённо… Это… не о здешних местах… Нет! Вот о каких?..
– Но всё-таки, – Георгий воплощал само смирение. – Всё-таки для чего, как вы думаете, такой инструмент мог бы применяться? Скажем, это вещь обрядовая? Магическая?
– Магическая? – учёный весело заерзал на своем стуле. – Ну, несомненно, несомненно обрядовая… Магическая! А как? Музыка вообще магическая… Музыкант – колдун… Да! И, заметьте, – любой! Пастух рожком коров созывает, – так и то, пока самая работа, – обеты держит… Вот… Впрочем, это не секрет. Музыкант – особое… Если музыкант… Вот в экспедиции… На Ладоге… Старичок попался. Играл на такой… окарине. Глиняная свистулька… специальная … У Мартыновой желудок схватило: гастрит, и всё… Дед посвистел – отпустило Мартынову… Потом уже приехала, к врачу пошла – желудок как новый стал… Ни следа! А старик – невзрачный старик… Когда свистел, ноги подгибал особенно… Садился, а ноги сгибал так, – тут профессор в меру сил продемонстрировал, как именно устраивался для игры музыкальный дед. – Сядет так, говорит: чтобы сила не выходила… И мурлычет своё… А уж после играет… На окарине…
В такт рассказу Георгий к собственному ужасу почувствовал, что ещё малость – и он сам примется укладывать слова в такие же тягучие пассажи и пути назад уже не сыщет. Поблагодарив хозяев, любознательный этнограф прошествовал путаным лабиринтом тесных коридорчиков, спустился по шикарной мраморной лестнице со статуями и оказался, наконец, на вожделенном стылом просторе, в садящихся уже сумерках, среди первых зажжённых огней площади.
Если старику Касимовскому пригрезившийся инструмент был внове, можно почти не сомневаться, что найти что-либо об усатой струганой деревяшке окажется нереальным. Но что же мог обозначать этот сон? Починенное авто дожидалось в одном из переулков за углом, и на нём непременно нужно было куда-то отсюда сдёрнуть, только не придумывалось, куда именно. Впрочем, вот, вероятно, и ответ: мобильник в кармане требовательно забулькал. Звонил запропавший месяца на два Иван Сорока.
– Герман! – без предисловий объявил он в трубку. – Ты скрываешься, каналья!
Возразить Георгию не дали.
– Кто грозился на премьеру прийти? – наседал Сорока. – Кто обещал Таньке эскиз нарисовать? А грибы? И какая теперь вера тебе? – звонивший был положительно неумолим.
– Сорока, осади, родной, – Георгий едва вдался в клокотание сердитой трубки. – А не ты божился по приезде позвонить?
– Да? – Сорока на секунду задумался. – Ладно. Допустим, уговорил. Чёрт языкатый. Но ты, Герман, всё равно подлец!
– Вот и ладушки, это взаимно. Ты лучше ответь, Сорока, чего у тебя вечером?
– Как посмотреть, – философски сообщил Иван. – Сейчас уже вечер, в общем-то, шестой час. Если ещё малость позже – то ничего.
– И превосходно. Давай вылезем куда-нибудь, поужинаем – угощаю! Цепляй Таньку, а я подскочу минут через… пятьдесят! А?
– Дело славное, – рассудил Сорока. – Но невыполнимое: Танька на халтуру в Череповец укатила. Будет только послезавтра.
– Тогда без неё. Ты в театре?
Но ворчливый собеседник оказался вовсе не в театре, а в затрапезном Доме культуры, откуда смыться намеревался через час плюс-минус.
– О боги! – изумился такой новости Георгий. – Ты там чего, драмкружок затеял?
– А вот приезжай – расскажу, – пообещал Сорока, на чём разговор и кончился.
Отысканный Дом культуры оставлял в душе глубокий след своими размерами, пылью и унынием. Последние царили в нём безраздельно, выползая из каждого неметёного угла, повисая на линялых драпировках, пропитывая дух коридоров и комнат. Иван попался на глаза около зрительного зала, – очевидно, едва лишь выскочил и не успел ещё надеть уличное. Встретились душевно.
– Ну и чего ты тут забыл, маэстро? – поинтересовался Георгий после традиционных объятий и похлопываний. – Вроде как не самый ближний свет?
– Верно, свет не ближний, – согласился Сорока. – Зато платят. Точнее, будут. Потом.
– Это когда же?
– На школьных каникулах. Какая-то муниципальная деньга на это дело упала, но не для всех. А здесь подсуетились.
– Это на зиму, что ли?
– Вот сразу видать, Герман, что живёшь бобылем, иначе бы знал и дебильное не спрашивал. На зимних – ёлки. Свято! Весной – как их, зараза… книжкины именины!
А по осени ничего путного не было. Теперь есть. «Осеннее чудо»… или диво…
– И что это?
– Да та же хрень. Но платить обещались.
– Ну а ты?
– А я добрый леший. Роль такая. Отличная роль, между прочим. Остальным ещё пыхтеть, а я отбомбился. За те же деньги. Митьке, скажем, – помнишь Митьку? – так вот ему вообще!.. Полёт у него над лесом…
– Чего у него?
– Полёт. На метле. Как раз рожают сейчас. Да сам взгляни.