…Высокий даже по нынешним меркам дом венчался прихотливой мансардой с огромными, сложной формы окнами, горевшими среди опустившейся синевы особенно ярко. Окна эти не забирали шторами, что, наверное, и неудивительно: кто ж заглянет на такую высоту, и откуда? Нижние этажи, напротив, цедили свет через плотные занавеси, и полумрак теснился в стороны от стаек цветных квадратов, разрозненных и самых причудливых по оттенкам.
Обозрев в подробностях серую громадину, Георгий возобновил свой поход вдоль набережной и, свернув в проулок, зашагал к конечной точке путешествия – долговязому корпусу со стреловидными чертами и рваным контуром островерхой крыши.
Парадная гляделась безликой, но чистой, с крашеными стенами и недоразвитым рисунком перил. Звонок за дверью басовито закурлыкал.
– Фёдор Иосафович, добрый вечер! – Георгий переступил высокий порог и пожал протянутую сухую ладонь.
– Милости просим, Георгий, снимайте вашу шубу. Вот на вешалку её, сюда… Снега так и нет, а промозгло!..
– Правда ваша, до костей дерёт. А это – не побрезгуйте – вот, к чаю…
– Отлично, Георгий, отлично, благодарю. Чайник как раз закипел, но могу предложить и отменного кофейку с корицей. Шлёпанцы ваши у стойки, помните?.. Ну, проходите, голубчик, – и, приняв коробочку с пирожными, названный Фёдором Иосафовичем направился в глубь квартиры, прямиком к обещанному чайнику.
Квартира была, наверное, не слишком удобна и велика по домовым книгам, но впечатление производила, главным образом, благодаря длинным и запутанным ходам, связующим воедино разрозненные части жилища. Изогнутый коридор вёл из передней непосредственно к кухне, где и колдовал уже над столом гостеприимный хозяин, расставляя чашки, розетки, вазочки и прочее. Георгий опустился на предложенный стул и стал осматриваться.
У старика Пирогова он не бывал долго, постоянно откладывая визит на потом, когда закончится вот это или начнётся вот то, словом, на следующую жизнь. Тем не менее, как давеча и намекал Сорока, в прошлом общались они тесно, и ещё в те поры Фёдор Иосафович Пирогов стяжал славу человека, знающего непостижимое количество загадочного, но говорившего о нём редко и крайне неохотно. Диковинный знакомый, сам того не ведая, определил и тему диссертации Георгия, и направление полевых работ, но после суета и рутина капля за каплей принялись выстраивать стену для частых визитов, потом – и для случайных; и, наконец, окончательно вытеснили одинокого старика из круга георгиевых забот…
– Какими же судьбами, друг мой любезный, вас привело в наши палестины? – спросил Пирогов, выкладывая принесённые пирожные на круглое фарфоровое блюдо. Проделывал он это ажурными кондитерскими щипцами из потемневшего серебра, которые затем и оставил лежать, прислонив к краю блюда. – Вот уж воистину нечаянная радость!
Фёдор Иосафович был в неизменном своём чёрном халате и чёрной же круглой шапочке, какую носила профессура до отмены ятей и еров. Худая и прямая фигура с узкими плечами представительно высилась над столом, но движения стали слабее и рассеянней. Руки старика заметно дрожали.
– Грешен, Фёдор Иосафович, – пропал. Оправдаться нечем, кроме как суетой, но какое это, к чертям, оправдание?! А нынче – вот представляете? – нежданно-негаданно вижу вас во сне. Чётко и ясно, со всеми деталями. Сидим, общаемся, чай вот так же попиваем… И такой стыд меня взял поутру, что и описать нельзя. Оттого и напросился сегодня, а то завтра снова уезжать, а потом – бог весть, может, опять свистопляска… И весь сказ. Вы ведь мой… как это? Менс-эдитор!
– Вот как? Не чаял, признаюсь, что вам близко знакомы рукописи Валерия Козлова. Меня эта его работа тоже когда-то повергла в раздумья…
– Вот тут-то, Фёдор Иосафович, должен покаяться: термин услышал давеча в докладе, а работу прочесть не смог – в Публичке нет, Ленинка далеко, а коллега, владеющий собственным экземпляром, запропал…
– Не огорчайтесь, дорогой, пустое. Если честно, читать там по большому счёту и нечего. С термином этим я не вполне согласен. Во-первых, editor – не «направитель», а «устроитель», а во-вторых, я бы предложил вообще другой корень. Как-нибудь вроде «креск-эдитор» от латинского cresco – «расти, возникать, превращаться». Это же слово значит и «воспрянуть духом», что важно. Они – эти наставники – не ум упорядочивают, а подвигают к превращению, духовно воскрешают, если так можно здесь сказать. «Устроитель преображения»! Впрочем, что же это я? Болтаю о пустом, а обещанный кофе?..
– Нет, нет, прошу, не стоит. Чай – это именно то, что нужно. Да и час уж поздний для кофеев…
– Ну, как прикажете. Прежде, помню, время суток вас и в заводе не волновало. Идут годы… – Пирогов закончил наливать заварку и придвинул чашку Георгию.