Над столом в широкой темной раме висел небольшой масляный пейзаж: вечернее солнце проглядывало сквозь деревья и рисовало контур одинокой избы; стволы, кроны, откос крыши – всё это было лишь угольными силуэтами на фоне заката, но, казалось, присмотрись повнимательнее – и в самой гуще черноты начнут проступать цвет, фактура, появятся детали и объём, заиграют оттенками схоронившиеся краски…
– А что за работа, Фёдор Иосафович? – спросил Георгий, деловито накладывая в розетку предложенного вишнёвого варенья. – Что-то не припомню такой прежде…
– Да и я вот, милый мой Георгий, не припомню. До вашего прихода её здесь вообще не было, – сказал вдруг хозяин так просто, словно бы о чём-то будничном. – И подпись странная…
– Подпись?.. – Георгий на мгновение забыл о варенье и застыл с зависшей в воздухе рукой. По ложке вниз медленно устремилась тягучая, бордовая до черни капля.
– Подпись, – подтвердил старик, кивая собственным словам. – Да вы взгляните.
В углу пейзажа чёткие, почти печатные буквы складывались в три абсолютно ничего не значащих коротких слова. Что мог бы подразумевать подобный автограф, оставалось неведомым.
– Н-да… – протянул Георгий, возвращаясь на свой стул и бесцельно теребя опустошённую ложку. – Странно. Но, простите, вот это, что, мол, не было…
Алый закат на картине вдруг начал светиться, исходить не нарисованным, а самым подлинным сиянием, залившим пространство над столом и растёкшимся дальше, поглощая кухню, квартиру, весь дом…
Георгий отпрянул… и чуть не упал с кровати.
Будильник показывал семь утра, вернее, без одной минуты семь. Георгий сел, с силой потёр углы глаз и предусмотрительно нажал на отбой: всё-таки лучше лишний раз не слышать эту дребезжащую мерзость. Творилось нечто несусветное: кажется, впервые за всю жизнь не получалось вспомнить, был он вчера у Пирогова или эта история приснилась целиком. А если был, то что же в действительности происходило у старика Иосафовича, о чём говорили, как расстались? И что за пейзаж над столом?
Право слово, ситуация пугала. Как эта гадость называется, когда взаправдашнее подменяют мнимым? Вот не она тут у нас?
И как быть: набрать сейчас номер старика и поинтересоваться, приходил ли вчера? Ох, не приходил, простите… И не звонил года два? Ещё раз простите… А то у меня сон…
Нет, не стоит. Приедем от Гамадиева – разберёмся. Надеюсь. А сейчас забыли, встрепенулись и пошевеливаемся – завтра неплохо бы и назад уже… Ну или послезавтра… Кстати, а что могут значить эти три тарабарские слова в углу картины? Надо же, отчего именно такая вот ересь запоминается в деталях и намертво?
Fanno i sepulcri tutt’il loco varo (Гробницами исхолмлен дол бесплодный[3])…
Дорога резко свернула вправо, из-под колёс с шумом брызнул и забарабанил в дно машины проклятый гравий. Георгий выругался и надавил на тормоз: ну вот как тут люди пробуют кривляться под Европу ну как? Причин не ехать дальше имелось как минимум две. Во-первых, мерзкая ухабистая жуть, пытавшаяся выдать себя за грунтовку последние километров десять, здесь потуги свои оставляла и обрывалась колоссальных размеров ямищей, ни объехать, ни пересечь которую возможности не существовало. Во-вторых, прямо перед застывшим капотом, справа от чаемой дороги высился жестяной, кажется, само дельный знак «кирпич». Зачем он здесь нужен и кого пробует отвадить от езды в яму, было неизвестно. Знак висел на могучем бетонном столбе, также туманного происхождения и обязанностей. По обе стороны провала и сразу позади него громоздился лес. Никакой другой дороги в окрестностях не наблюдалось.
– И чего теперь, Зарыпыч? – Георгий всем корпусом развернулся к пристроившемуся позади с тюками провизии Гамадиеву. – Куда прикажешь дальше?
– А теперь, Егорка, всё! – объявил Гамадиев, отжимая ручку двери. – Теперь приехали!
– Это куда приехали? – не поверил ушам Георгий. – Сюда? Тут же одни ежи да комары. Где деревня, Гамадиев?! – Охристнись, Егор! Деревня? Ты бредишь, ей-богу, – Гамадиев выбрался наружу и с удовольствием потянулся, разминая спину после томительного путешествия по рытвинам и надолбам. Хвойный воздух обтянул каждую пядь кожи, затёк в лёгкие и сдавил жилы. – Я же тебе говорил, деревень тут целых нет – выселки полуживые. Вот и наслаждайся, брат. Е*еня́! – возвестил он с гордой торжественностью, словно нарекая майорат.
– Да ты что, Зарыпыч, смеёшься, беляш тебе в душу?! А старики эти, а колдун? Чего я пёрся-то, подвеску калечил? А? Ты в себе, Зарыпыч?
– Чего пёрся – это уж не ко мне, а к тебе самому вопрос, Егорка! Ты спросил, есть ли забавное, я сказал – есть. Но деревни не обещал, не выдумывай. Когда-то совхоз тут был, пушного зверя растили. До девяностых… А сейчас – е*еня! Домах в пяти живут, да и то на отшибе… Всего и осталось-то, что два кладбища, старое и новое. Новое подальше, туда, в сторону железки. Действует: со всей округи жмуров везут. Колдун наш как раз рядом с ним и обретается.
– А старое?