– А старое тут. Да пойдём, хватит уже. Цапай кули – и за мной…
И с этими словами, подхватив половину мешков, Марат Гамадиев устремился вдаль по тропинке. Поминая всех татарских богов до седьмого колена, Георгий сграбастал оставшиеся пакеты, пискнул сигнализацией и засеменил следом.
Тропинка забирала вбок, продиралась сквозь кустарник и вела прямехонько между бурыми с сединой стволами к неясного рода прогалине. Нависающие ветви огладили по макушке, цепкий сучок ухватил за ворот, и перед глазами вдруг открылась картина настолько несуразная, что Георгий аж пристал на ходу.
За неожиданно расступившимися деревьями простиралось старое кладбище с покосившимися крестами, просевшими надгробиями и ржавыми переплётами оград. Кладбище упиралось боками в лес, и становилось совершенно непонятно, как должны были достигать до последнего приюта здешние молчаливые обитатели. Впрочем, в некоторых местах деревья сменялись мутью из березняка и кустов – видимо, там когда-то дорога и шла. Но всё это кануло в забвение лет уже несчётно тому.
На противоположном краю погоста высилась колоссальная церковь из цельных гранитных валунов. Часть стены рухнула, и вместо правого верхнего угла зиял пролом. Однако же боковины храма не покосило, не накренился и прогнивший до дыр купол, и вся эта махина нависала над лесными могилами, словно выдернутая прихотью из другой жизни и другого времени.
Но больше всего поражало вот что: в левой части кладбища, прямо среди крестов вздымались корявые бараки, некогда крашенные в голубое, а нынче поблекшие до безымянности. Бараков было ровнёхонько три. По бокам от них существовали общественный умывальник, будка сортира и некое кособокое строение неизвестного свойства. Тишина над пейзажем висела мёртвая.
– Во! – произнёс огорошенный Георгий. – Вот это да, Зарыпыч! Что это, куда? Пансионат «Белые тапки»? Зачем, а?
– Спокойствие, Егорка, – и бровью не повёл Гамадиев. – Чего тебя, собственно, подбрасывает? Ландшафт не тот?
– Ландшафт? С какого ляду дача на могилах?
– А чем худо? – Гамадиев невозмутимо прокладывал свой путь между основательных надгробий, нацелившись прямиком на средний барак. – Куда удобнее, чем в этой карикатуре на совхоз. Тихо. Ладно. Собственная артезианская скважина. Электричество есть. Здесь, представь, при совдепе было летом что-то вроде пионерского лагеря. Для детишек. А осенью – для согнанных на сельхозработы горожан. Крепко построено.
– На могилах? – не унимался Георгий.
– На могилах, – просто согласился Гамадиев. – Будто специально вот для нас: тут плиты есть ещё чуть не восемнадцатого века. Ну?
Еле видная тропинка петляла между гранитными углами. Строили, похоже, и впрямь на костях, без затей; во всяком случае, по бокам увечного нужника красовались четыре каменных тумбы.
– И что мы сейчас… в смысле… Мне не плиты, мне кощуны… ваши… К ним-то добраться реально?
– Безусловно, – перед беседующими чернела уже закалённая барачная дверь. – Как же не добраться! Вот отобедаем чем бог послал, и ужо доберёмся!
Обед образовался и правда стремительно. Не успели прибывшие вступить в диковинное кладбищенское жильё, как по ноздрям ударил полузабытый со стройотрядов аромат кипящего супового концентрата с какими-то не менее вредными присадками. Суп, словно по заказу, только сняли с огня, и к нему моментально вымыли, открыли и нарезали всякого из притащенных тюков. Жизнь обретала смысл.
– Ты давай, Зарыпыч, тушёнку волоки! – распоряжался по хозяйству другой давнишний Георгиев знакомец, волею родителей обретший имя гордое и неправдоподобное: Феофан Кислов. – И стаканы!
Кухня, как оказалось, имелась в той самой невнятной постройке с краю, но тащиться в неё было и лень, и, при наставших холодах, уныло. Поэтому, наплевав на разные нормы и предписания, баллоны вместе с плитой переселили прямо в жилой корпус, выделив для этого отдельную комнату. Помещений в бараке вообще имелось предостаточно, и шли они друг против друга, в стороны от главного коридора, просторного и устланного тканой дорожкой. Половицы проседали под ногой, местами натужно подвывая. Сеней в доме, равно как и передней, не было вовсе.
– Стаканы – это не про меня нынче, – сообщил Георгий, втекая в общую суету и помогая накрывать на дощатый стол. – Мне за руль ещё, да и к вашему… наведаться… к шишу…
– А, да, Габадей поминал, что ты с тоски решил обозреть сокола нашего Геннадия! – Кислов снял с объёмистой кастрюли крышку и взялся за половник. – Но тут, Егор, не тревожься: Гена тебя за сотку не осудит. Он тебя без сотки осудит. И на беседу не пойдёт. Без поллитры.
– Да и чёрт бы с ним, Федя… А что, правда занятен?
– Увидишь…
– Ромалэ! – сказал рябой белобрысый крепыш, отрекомендованный Георгию как Павел Искиляйнен. – Ромалэ! Давайте-ка меньше треньдеть, а то всю детальку профукаем; кому о высоком, а кто с утра не жравши. Михаил, ты хлеб достал?
– Не вопи, Павло, не в театре. Видишь – при деле мы, – Кислов наделял уже пятую тарелку густым тёмным варевом. – И ты бы руки занял.