– Вздрогнули, почтенные! – Гамадиев протянул сотрапезникам по наполненному на треть гранёному стакану. – С приездом, Егорка!
Концентрированный суп оказался съедобным. А с подмаринованным луком, помидорами, свежим хлебом и вяленой говядиной, служившими и закуской, и довеском к первому, пошёл вовсе на ура. Жаркое из картошки с тушёнкой картины не портило. К вечеру же были обещаны особого рецепта грибы.
– Грибы, Егорка, охреневающие! – расхваливал Кислов грядущий ужин, налегая на жареное. – Просто батюшки-матушки, какие будут у нас с тобой грибы! В сметанно-сырном соусе. На шкварках…
– Гусиных? – мрачно осведомился Георгий.
– Да иди ты – гусиных… Сало, Игоревич, нежнейшее, как попка… э-э… пионера! Неважно! Томлёное… Шкворчит… Тает… В общем, снесёшься ты с этих грибов, вот что!
– Помру от нетерпения, – бесстрастно сообщил Георгий, открывая бутылку минералки. – Ну и? За плитой ввечеру снова ты?
– Нет, тут нет, не претендую. По грибам – это у нас Мишаня. Бог и царь Всея Лесная и Полевая микология. Полупочтенного твоего Геннадия именно он, между прочим, раскопал. И свету открыл. Гигант!
– Вот как? – сказать по чести, персона обещанного колдуна отчего-то энтузиазма вызывала всё меньше. Да и сама идея притаскиваться к чёрту на рога казалась сейчас нелепой и истеричной, но тут уж поздно. – И что, сошлись на вопросе трюфелей?
– М-м, – покачал головой невозмутимый Михаил, сосредоточенно работая ложкой. Жилистые пальцы ловко направляли хлебный ломоть, помогая суповой гуще залечь в черпале; полированные скулы лоснились от пота. – Не сходились. Нам тут поначалу вообще местная братия была до лампы. До нас дела нет. И нам дела нет. А вожахаться с разной перекатной шантрапой – тоже оно ехало-болело! Но… В общем, отправился я в лабаз. Нормальная лавка тут только на следующей станции существует, да и то… А здесь позакрывали всё давно на хрен и дверь заколотили.
– Правда заколотили?
– Правда, – отозвался Гамадиев, ковыряя в зубах остро обломанной спичкой. – Как в кино про немцев. Да и не только сельпо: прогуляйся потом по улице – жуть что делается. Крыши просели, стены скособочились… Брошенные деревеньки, которые мы двадцать лет назад созерцали, – детский шёпот. Те-то крепкие были, финские. А тут – жопа. Ладно, не о том мы. Ну, Мишаня?
– Баранки гну, – флегматично сообщил Мишаня. – Отправился в лабаз. Точнее, ближе к железке есть гаденькая такая объездная дорога. Там промышляют: остановится кто и жратву продаёт. Всё лучше, чем тащиться до платформы, ждать поезда, переться на поезде… А прямиком вообще ни хрена не пройдёшь: в той стороне болота, круг нужно делать опупенный. Короче, пошёл. Иду вдоль дороги – навстречу неведомая личность. Среди местных он мне раньше не попадался, но не турист: весьма быдлячьей наружности дяденька. И налегке. В общем, хотел я спросить насчёт коробейников, только рот открыл, а дяденька говорит: «Пусто всё. А тебе один хрен – правой рукой не снесёшь». И дальше почапал. Вижу, ёлы-палы, совсем дело дрянь: сумасшедших на волю выгнали. Ладно. Разошлись – метров через двести вдруг подворачивается у меня нога. И как раз на обочине, на кромке канавы. Я, значит, тудым-сюдым, короче, полетел в эту канаву, боялся, шею сворочу. Нет, ничего, нормально. Зато, пока летел, правым локтем о камень так приложился – чуть аж не размножился: самым нервом попал. Дней пять на стену лез: опухло, болит, пальцы не двигаются. Потом отлегло, синяк здоровый вылез. Э, думаю, мужичок-то затейник. Попробовал спрашивать – никто не знаком. Вроде бы год как водворился мужичок в заброшенную хибару на отшибе. В компанию заявилось ещё двое таких, но те отдельно осели. Они как раз с местными беседуют, не брезгуют. От них и дознались, что бомж мой откликается на позывные «Геннадий», что сошлись они незадолго перед тем, как сюда явиться, и что он самый колдунский колдун, какой только бывает, а колдунства чинит даром, по собственной прихоти. Обещались порассказать историй, но пока глухо, так что – милости просим. Сам на разговоры Геннадий не подписывается, разве что может ляпнуть членораздельное под водку. По колдунской части к нему народ временами хаживает, даже из окрестных сёл ездить стали. Помогает ли – не скажу, но едут. Денег не берёт, хотя от жратвы не отпирается.
– И много народу?
– Навряд, – Михаил закончил с концентратом и уткнул раскрасневшееся лицо в бумажный платок. Наружу остался глядеть только горбатый нос. – Но всё может быть. Вот ты и узнаешь, а потом и расскажешь. Как-то так.
– Феноменально, – Георгий взглянул на мерно тикавшие со стены ходики и повернулся к Гамадиеву. – Ну а отведёт-то меня к кощуну вашему кто? Это не риторический вопрос, коллеги. Давай, Маратушко, отскребай корпус от табуретки, пока темнеть не начало.
Темнеть пока и правда не начало, хотя сумерки в эту пору сходили рано, и вполне невинное предвечерье тонуло в самой подлинной мгле, абсолютно непроглядной без уличных ламп, светящихся окон или машин. Вдобавок и звёзды в здешних широтах столь редко глядели сквозь нависающие облака, что уповать на них не приходилось.