Но сейчас свет не стал ещё тускнеть и отливать синькой, тени, и сами по себе длинные, не залегли сплошным провалом у ног.
Избушка обещанного Геннадия стояла у леса, но там, за левым краем сосновой чащи, вдоль плохонькой дороги значительный его кусок был забран под действующий погост.
Дорога шла по низкому участку между не особенно вздыбленными, но обрывистыми боками скалистых холмов, над которыми и возвышались красноватые корабельные стволы. По правую руку от тракта холм уходил невысоко, слева же забирал круто вверх, являя глазу могучие корни, змеившиеся между камнями.
Изба была какой-то непутёвой: местами конструкция лепилась из одних лишь плохо подогнанных досок, местами же имелись следы, очевидно, прежней постройки – основательные брёвна в опорах стен, крепкие дверные и оконные рамы. Крыша, впрочем, держалась твёрдо, щербатый забор не заваливался. Крыльцо оказалось чистым и не скрипнуло.
– Ну вот мы и на месте, Егорка! – Гамадиев сделал широкий жест в сторону затворённого входа. – Стучись, входи, и да прибудет с тобой Сила!
– А ты?
– А я восвояси. Поверь, мне тут и муторно, и дуракаваляние, и ну вас обоих в задницу!
– Подожди, Зарыпыч, а как я обратно-то?
– Вот! – злопамятно прорёк Гамадиев, пафосно вознося перст. – Я тебе говорил, Егорий, поезжай на бричке, как раньше хотел. Дорога фиговая, но дорога. Раз-два – и доехали! Нет, тошнит оно ему, назад припёрся, пешком попёрся… Ну и думай теперь: по дороге дуть – крюк залюбенный, часа полтора-два, а лесом… да ещё к ночи… Не предполагаешь ведь, до каких ты здесь петухов?
То, что Георгий почему-то выслушал сказанное с равнодушием, удивляло и его самого. Видать, свежий воздух.
– Дороги тутошние, Зарыпыч, не мне не по нутру, они подвеске моей не по нутру. И страховой до кучи. На моей кобыле после развилки можно, знаешь, этак… В общем, не бухти, Гамадиев, и не говнись. Давай вот чего: мобильник здесь берёт?
– Здесь-то берёт, железка близко. Но не всякий. А у нас там – местами. Можешь и не преуспеть.
– Значит, поместись куда-нибудь, чтобы преуспеть, – я тебя и наберу. А коли уж фатально никак, прогуляюсь по дороге, делов-то… Медведей тут нет?
– Медведей нет, – Гамадиев поглядел на собственные часы с таким вниманием, словно они ему только что подмигнули. – Нет медведей. Это сколько у нас?.. Часа через полтора стемнеет совсем… Короче говоря, Егор, одному нельзя. И всё. Коли на целую ночь не раскочегарите, звони, мы тебя подберём. Но звони!
– На целую ночь? Он что, Гена ваш, дева ясноокая? Ты за кого меня держишь, Зарыпыч?
– Ну, это же тебе приспичило сбодяжить за день квартальный отчёт. Так что ты не меня, а себя вопрошай, друг любезный, – Гамадиев был сама невозмутимость. Впрочем, и вправду – ему-то чего?
– Понятно, – Георгий машинально поправил поднятый воротник. Вот мерзко на душе, правда. Может, ну его к собачей бабушке, колдуна этого? – А представить нас не желаешь?
– Егор, ты и верно там в Питере прокис слегонца. У нас не Ротари-клуб, любезный. Гене что ты, что я – едина малина. У тебя, опять же, знатное рекомендательное письмо – ноль семьдесят пять называется. И валяй, ждут тебя горячий чай и ихнее радушие… Ну, про чай, это я того. Но радушие гарантирую.
– А коли дома нет?
– Я вон там обожду. Если через пять минут не появишься, значит, удалось. Между прочим, по этой же дороге, только в обратную сторону, торчит такой… кирпичный… помнишь? Не сарай, незнамо что, хрень кособокая. В нём обитают божьи люди Степан и Арсений, заодно с Геной тут нарисовавшиеся. Ребята, чего греха таить, не в себе, но говорить способны. Ежели не обломится у Геннадия, может, туда заглянешь. Словом, жду пять минут, а дальше – звони!
Дверь оказалась не заперта. Просторные сени освещала тускловатая лампочка – как ни поразительно, электричество в доме имелось. Изнутри жилище глядело таким же несуразным, но вполне обжитым и даже прибранным. Геннадий был явно мужиком хозяйственным, и различные запасы теснились буквально повсеместно. Хозяин к вопросу подошёл ответственно: грибы висли сушёными связками, на полках и вдоль стен выстроились банки и кадушки с соленьями да вареньями. Большие вёдра и жбаны, судя по духу, пошли под квашеное. Откуда нищебродный чародей позаимствовал эту утварь, в принципе, догадка была: в брошенных строениях всегда водилось изрядно посуды, которой побрезговали. А Гена вот нос воротить не стал…
Сени и узкий тамбур вели в некий непонятный закуток с маленьким окном. Закуток тоже освещался лампочкой и являл ещё одно, куда более знатное украшение – самого хозяина избушки. Геннадий сидел на лавке, занимаясь делом мирным и благостным: растирал пестом что-то в небольшой деревянной миске, предварительно заварив в стакане неизвестный бурый сухарик. На вошедшего он внимания не обратил, как не отозвался прежде и на стук в дверь.
– Здравствуйте! – сердечно выговорил Георгий: информанта нужно располагать к себе сразу.
Чаемый информант ровным счётом ничего не ответил и даже головы поворачивать не стал.