Странное сооружение по правую руку не преминуло вскоре показаться, и – чистая правда – назвать его удобопонятно не выходило. Откуда-то из давнишних полустертых отзвуков память вынесла вдруг слово «халабуда», и, кажется, оно единственное и определяло эту архитектурную форму. Весь устремлённый долу то ли барак, то ли хлев, то ли склад. С окнами, забранными ставнями (кажется, не отпиравшимися годами). С хилым заваленным палисадом. И с явными даже в садящихся сумерках прорехами на крыше. Поперёк двери красовался неясного значения кривобокий знак, выведенный чёрным. Жизнь, если и теплилась внутри строения, наружу казаться не спешила.
Логово кудесника Геннадия и то гляделось бы рядом с этой берлогой авантажно, и Георгий невольно оглянулся. На фоне почти погасшего неба чётко рисовалась неширокая красноватая полоса над дальними деревьями.
Дорога там как раз изгибалась, и ровно на вершину изгиба приходился вздетый на холм силуэт чародейской резиденции. То ли тени так легли, то ли ракурс вышел удачным, а может, что ещё здесь совпало, но вид впечатлял. Убейся, а вряд ли можно было бы найти другую точку, откуда унылое жилище ведуна вдруг глянулось бы столь внушительным и сильным. Картинка эта внезапно показалась знакомой. Да не просто знакомой – с ней намертво склеивались три нелепых слова на птичьем языке. И тягучая капля варенья, стекающего с ложки. И рама на кухонной стене… Да как же?!.
– Вы, виноват, ищете кого? – спросил вдруг за спиной надтреснутый голос.
Георгий обернулся и уставился ещё невидящими глазами на говорившего. Потрясение понемногу отпускало, и перед Георгием мало-помалу проступал из загустевающих сумерек весьма перспективный субъект.
Субъект был ни высок, ни низок; возрастом, кажется, помладше Георгия, хотя наверняка не скажешь. Щуплую фигуру охватывала какая-то неказистая, но, видать, тёплая помесь шинели и фуфайки. Ниже деликатно выглядывали кирзовые сапоги. Длинные немытые волосы сосульками свисали на шею. Лоб же обручала то ли вышитая, то ли тканая лента, засаленная до предельного безобразия. Мутные глазки узко сидели по бокам острого носа уточкой. Путной бороды не вышло, и кусты жидкой небритости тут и там пробивались на костлявом лице, но особого внимания не привлекали ввиду своего пепельного окраса. Руки субъект держал в карманах.
– Вы… э-э… Арсений? – положился на удачу Георгий и угадал.
– Да? – преобразился замызганный обитатель одинокой халупы, делая шаг вперёд и ещё внимательнее всматриваясь в негаданного визитёра.
– А Степан тоже дома? – продолжил развивать успех фольклорствующий антиквар, приятно улыбаясь хозяину и нащупывая в бездонном кармане ватника вторую запасённую бутыль.
– Дома? – с той же вопросительной интонацией отозвался абориген, буравя глазами пришедшего.
– Тогда – это вам! – извлечённый полуштоф блеснул палевым отсветом и оказался в протянутых к Арсению руках. – Совет нужен.
Арсений выпростал, наконец, руки из карманов, длинными пальцами с нечистыми ногтями бережно принял и повертел подарок, а затем утвердительно кивнул.
– Годится, – заключил он. – То есть милости просим!
Затем повернулся, жестом приглашая за собой, и направился, но почему-то не в саму халабуду, а за неё, к неприметному сарайчику, или чёрт разберёт, как может называться этот крохотный закуток, жмущийся к задней стене дома. Проходя мимо двери, Арсений по-особенному, с двойным щелчком стукнул в неё и неспешно продолжил путь к серой дощатой двери пристройки. Позади скрипнули петли, и, когда вход в сарайчик отверзся, Георгий обнаружил в компании сопящего за спиной третьего участника. Степан – а кому ещё тут оставалось быть – обликом неуловимо напоминал товарища, хотя стать имел совершенно иную: гляделся плотнее и старше и весь порос сивым волосом небывалой кудрявости.
Внутри сарайчик был совершенно пуст, если не считать нескольких невысоких чурбачков, на которые и уселись. Свет дала запалённая лучина – ни свечей, ни фонаря у хозяев не водилось.
Неровный огонь бросал по стенам беспокойные блики, выдирая из темноты редкие несвязные детали: пустые заржавевшие гвозди, вколоченные тут и там, следы гнилых опилок на полу – видать, здесь когда-то хранили дрова. Почему сейчас так не поступают, спросить охоты не было. Тишину нарушил Арсений.
– Коли за советом пришли, так говорите. В доме не всякое произносить можно, а мы дела вашего не знаем. Только покороче, а то примёрзнем, – с этими словами, отвинтив крышку, он приложился прямо к горлышку, сделал пару глотков и, не поморщившись, протянул бутылку Степану. Тот в точности повторил совершённое товарищем и молча передал водку Георгию.
– Благодарю, мне нельзя сегодня, – начал было брезгливый этнограф, но, внимательно поглядев на собеседников, глотнул через силу из обслюнявленного горлышка, закашлялся и отдал почти ополовиненную уже ёмкость обратно Арсению. По животу поползло в руки долгожданное тепло.
– Так, – изрёк Георгий, незаметно нажимая в кармане кнопку диктофона. – Сегодня какое у нас число-то, господа?
– Полнолуние, – флегматично заметил Степан. Говорил он зычно и хрипло.