– Уважаемый, – на вошедшего вскинулись печальные глаза разносчика в клетчатом фартуке. Разносчик был носат, стрижен и задумчив. Думы его, похоже, витали в горах. – Уважаемый! Нет ли у вас пирожного макарон?
– Пирожного? – предупредительный разносчик подался вбок, чтобы виднее стали ряды глазурованного и пенного на хрустальных стеллажах. – Вот пирожное эклер, вот буше. Вот превосходное пирожное геркулес. Чизкейк, штрудель, черничная корзинка… Миндальное… А пирожного с макаронами у нас, к сожалению, нет…
– Ну, давайте миндальное! И горячий шоколад.
Середину столика у самого окна прикрывала симпатичная льняная салфетка. Чистая, к слову сказать. Стирали недавно и от души, со штуковиной такой, как там её зовут… Милана из бухгалтерии такой же стирает – Георгий теперь точно это понимал. Дела… Давление сегодня на дворе особое, что ли? – каждая ниточка салфетки видна, хоть и полумрак. Вот узелок крохотный, вот краска чуть выцвела… Вареньем заляпали, а потом выводили, оттого и выцвела… Жуть.
– Ваш шоколад! – грустный официант ловко примостил пузатую чашку прямо перед Георгием; по соседству, описав дугу, обосновалась и тарелочка с миндальным коржом. – Что-нибудь ещё?
Георгий отрицательно помотал головой. Тошнота улетучилась совсем, а ноздри по-прежнему мозжило. Пироженка миндальная, вишь, из арахиса, собака, замешана, миндаля там тютелька, позже химией спрыснули. А вот не тошнит же. И лепёшку эту вполне себе можно с аппетитом сжевать. Шоколад с соей, да сварен на порошковом молоке. А не тошнит! Да. Если так и дальше пойдёт, нужно будет перебираться на таможню овчаркой. Или ревизором каким-нибудь. Теперь ведь трын-трава, кто же надует? Теперь не то что арахис, за километр сульфаниламид от фторхинолона отличить можно (вот откуда эти слова взялись? Откуда, а?). Да хоть бы…
Трубка в кармане призывно заколотилась. Меж тем, и прокуратура, и года не прошло.
– Родион Максимович, рад приветствовать! – сообщил Георгий трубке, облокачиваясь на столешницу и вытаскивая из бокового кармана блокнот. – Есть новости?
– Масса, Георгий Игоревич, масса, – мягкий баритон урчал в ухе уютно и обволакивающе. Ему бы на радио с таким голосом, упырю. – Даже не знаю, с чего и начать.
– С чего угодно.
– Тогда вот как: квартира, о которой вы спрашивали, принадлежит гражданке Скорик, проживающей в Германии.
– Давно?
– Давно, лет пятнадцать уже. В права собственности она вступила до отъезда, по завещанию, а прежде квартира значилась на её тётушке. Сама же тётушка квартиру приватизировала в девяностых.
– То есть вы хотите сказать, что с девяностых в квартире обитала какая-то тётушка?
– Понятия не имею, дорогой; возможно, и нет, у старушки была ещё двушка мужа на Лештуковом. Если жила там, то эту квартиру могла сдавать.
– А Пирогов?
– А Пироговых с такими экзотическими отчествами в Питере нашлось четверо, по возрасту подходят двое. Прописаны в новых районах, но где проживают – пёс знает. Близких родственников нет. Может, дедульки и того… Или в области где-нибудь… Хотя в центральную сеть не попало… Замечу только, никакой Пирогов у мадам Скорик на жилплощади не значился.
– Как же так?
– Да очень просто. И по соседству тоже. Разве что с именем путаница. А то бывает ведь: по паспорту Пульхерия, а зовут Полиной. Сосед у меня имелся – Авигдор Лейбович, в миру – Александр Лукич…
– Но быть не может, Родион Максимович, голубчик! Жил же человек, все его знали, общались, в гости ходили… Аристократичный умнейший такой питерский… э-э… аксакал! Не гопник же безродный?
– Безродный, родовитый – это, батенька, в центральный архив, не к нам. У нас-то просто. Но категорично. По документам никакого Пирогова, подходящего под ваш запрос, в Петербурге не имеется. И, похоже, не было никогда!
– Не было никогда, Жорик, чтобы я буквально боялся есть конфету! – Терлицкий шумно отхлебнул из чашки и снова потянулся к вазочке с шоколадом. Вокруг блюдца красовался уже целый равелин из фантиков. – А сейчас страх, веришь, Жорик? Страх и всё. Если даже у меня страх, я теряюсь думать про детей! Посмотри на цвет этой начинки: она же светится в ночи. Ты думаешь, я хочу, чтобы моя печень горела в темноте фонарём? А обложки, Жорик! Где собачки-кошечки от кого-нибудь, кто умеет рисовать? Где? Ты можешь понять такую обложку, Жорик? Они же ещё внутри теперь пишут предсказания, как если бы кто-то их просил. На днях разворачиваю и читаю: «Он хочет тебя!» Веришь, я впал от этого в тревогу, Жорик, я огорчился. Я огорчился сладким за собственные деньги!
Георгий согласно кивал, в меру сил помогая Якову Михайловичу расправляться с ресурсами вазочки. Между прочим, несмотря на кислотный цвет помадки, ничем опасным конфеты не пахли. Хотя, конечно, барахло. А вот чай нынче удался на славу!