– Да пёс его знает. Какая разница? Для рокеров там икона, для мистиков – вертепы дельфийские, для рерихнувшихся разных – дырка в другой мир… Дырка, алтарь, круг силы… Но не музей! Нельзя платить за вход в храм, даже если он чужой веры.
– А жить можно, когда колдуны да рокеры?
– Так не гонят же, а сшибают мзду. Пусть и мелкую. И запрещают писать на стенах. Не моги, понимаешь, ставить свечку у иконы – коптит…
– Нет, Ивась, я пас, пускай Сорока кликушествует, видишь, как у него бойко идёт? Ему бороду – так хоть на ретрит. В простыне. А сахар проверь, не шучу.
Рольгейзер поднял глаза, внимательно посмотрел на Георгия и снова углубился в коньячный бокал.
– Спросить забыл, Герман, – Сорока проделывал с фужером какие-то странные фокусы-покусы, крутя его на столе. – Пирогов не объявился?
– Пропал Пирогов, – Георгий вздохнул и упёрся локтями в колени. – Пропал и следов нет. И менты не пособили.
– Пирогов? – Рольгейзер искательно глянул на всех по очереди и снова потянулся к бутылке. – Дедушка такой… э-э… в районе Канонерской? Да? Ты же…
– Да, Ивась, и я же, и ты же, и Михалыч тоже. Все бывали, видали, чаи гоняли. А теперь нет, и по бумагам – никогда не было. Соседи не знают, больницы молчат.
– Невероятно, – Рольгейзер водрузил на место пробку и стал разглядывать налитое, колебля бокал в ладони.
– Я не бывал, Жорик, – отозвался вдруг вышедший из спячки Терлицкий. – От тебя слышал много, но не бывал…
– Вообще-то, братцы мои, я рад, что вы заявились, разом, да ещё не упредив, – Георгий распрямился на стуле, пристроивши лопатки на резную спинку. – Рад, и молодцы вы все! Но, говоря по чести, у тебя, Сорока, у единственного среди нас, между прочим, нормальная семья… Жена, во всяком случае. У Васьки наверняка могло найтись на вечер три-четыре двадцатилетних подружки. А Терлицкий с чужими отродясь за стол не лез. Что же такое делается-то, арестанты, что вместо уютного и привычного вечера вы по своей воле выбираете пустой чай с никчемным стареющим бобылём?
Сорока оставил, наконец, свой фужер и посмотрел на Георгия с каким-то обречённым спокойствием.
– Как другие, не скажу, Герман, – произнёс он негромко и очень трезво. – Впрочем, может, и скажу. Иначе давно разбежались бы, а не гоняли бы кипяток. Поверишь, забыл, когда началось, а копится и копится… И не схлынет никуда. А уж дома особенно. Собрались сейчас, сидим, и будто легче. А заглянешь в душу – непроглядная, брат, чернота.
Чернота – это Сорока подметил верно. Чернота ползла в стороны, словно капнувшая на салфетку тушь. Чернота пожирала любые чистые шевеления в груди, растворяя их без остатка в отчаянии и жути; странно, что в понятные слова это облеклось только теперь. Однако же прежде удавалось подобного не замечать или просто гнать от себя неотвязно маячившую правду. А теперь вот шиш, ибо в последние недели чернота настолько вздыбилась из сердца, что хоть вой. А ещё проклятущий сумрак. И стылая безысходность нетопленых квартир.
Георгий шагал по пустым проулкам Петроградской стороны. Когда весёлая троица, наконец, разбрелась восвояси, он вдруг ясно ощутил, что дома в одиночку сейчас неминуемо рехнётся. Требовалось срочно куда-нибудь сбежать, без машины и желательно подальше. И чтобы никого.
Последнее обстоятельство оказалось выполнимым. То ли промозглость, то ли просто совпало, но проулки были пустынны. Даже кошек не видать.
Петроградка – свет не ближний, а принесло именно сюда. Сверни два раза – и упрёшься в памятный дом обдёрнувшегося Долгова. Напротив – как раз владения геноссе Крестовского и его вспученного ассистента. А ещё живёт здесь славная, едва не сгинувшая по чужому разгильдяйству барышня Линько. С огромными глазищами…
Георгий непроизвольно помотал головой и шагнул в кромешный провал сквозной арки. Отчего он опять вспоминает эту девчонку, словно школяр-переросток, стыдясь самого себя? Почему, с такой легкостью расставшись с десятком… а не двумя ли, а? А может, и с двумя десятками достойных дам, среди которых попадались и баснословные красавицы – одна Диана чего стоила! – так вот, почему не может он отвязаться от этих мыслей, всплывающих неодолимо и негаданно? В какую новую дурь они метят его затянуть?