Бывшую законную супругу не вспоминал чёрт знает сколько. О сыне единственном думать перестал… Ну, если честно, то не перестал, но боль притупилась, и не поймёшь, боль ли это уже… Дашку, последнюю свою пассию (между прочим, тётенька была что надо, честное слово), скоро и признать не сможет. А тут – нате вам! Старческий каприз. Среднего возраста. Подай ему, понимаешь, двадцатилетнюю Бемби, и, что самое мерзкое, – не для блуда безудержного (это было бы и понятно, и солидно), а хрен его знает зачем. За ручку, что ли, держаться?.. Сидеть рядышком, укрывшись пледом, и говорить о пустяках… Гулять по таким вот ночным дворам… Торчать вместе на кухне… Воспитывать общих сопливых антикварчиков… Во куда несёт – общих!.. Общих – это на двоих решается. Может, как-нибудь ещё разок набрать телефон, чтобы послала его наконец со словами: «Пейте, дедушка, кефир!» Вдруг отпустит, вдруг легче станет?
Что же больно-то так? Что же черно? Во всей душе одно светлое чувство и осталось – боль. Убери, и что будет? Беспросветность полночная?
Арки сменяли друг друга, сквозные ходы вихляли между уличными прострелами. Эх, парнишка-паренёк кладбищенский!.. Тебя бы сюда. Может, вытащил бы ты, выволок из неоглядной этой трясины, как тогда вывел из смертельного кошмара ожившего погоста? Может, с тобой и перекинулось бы всё к свету да радости? Ведь будут же они когда-то, должны же быть! И не «может», а точно! Будет радость, будет свет! И удача будет, и такое, что и слов не сочинили ещё, да и впредь не сочинят, потому как не от башки, а от пуза, от самой главной и первородной жилки вздымается оно, вливается в кровь, заставляя её пузыриться в венах и нестись, мчаться навстречу тому невыразимому, что лишь и есть подлинного, сто́ящего в жизни, в мире, во всей вселенской бесконечности… Будет неизмеримое счастье. И покой.
Георгий остановился. Впереди темнел безлюдный пятак Мытнинской площади. Часы между колонн убогого здешнего Парфенона показывали без двух двенадцать. Как там Геннадий учил? Чтобы большак, да кружало, да церковь… Ну, Кронверкский, положим, – вполне себе большак; туда одна дорога и уходит. Ещё одна – в сторону Князь-Владимирского собора. Третья – в тупик; здесь тоже угадали. Главное кружало – поди разбери, который кабак в Питере главный! Однако же, их тут есть. Вон за углом фальшивый парусник, потом на излёте Александровского… Штуки четыре… шесть… Забыл, как звать, но и не важно – дорогие харчевни, чего-нибудь из них уж точно сгодится. Кладбище – так это как посмотреть; здесь везде кладбище; город тут строить начинали, хоронили где попало… Опять же, Крепость рядом – сколько там народу казнено да запытано… Декабристов по соседству вешали… И ко всему – на месте этого корявого ДК стоял прежде дом попа Гапона; может, он и ни при чём вовсе, но тоже кровь… Смерть и кровь. Зловещая развилка, а значит – должно сработать.
Тем временем чернокнижный антиквар находился уже посредине Провиантского сквера. Свет фонарей через дорогу мерклым бликом отзывался на краю циферблата под неказистым портиком. Минутная стрелка дрогнула и сошлась с часовой на цифре двенадцать: была полночь.
Георгий набрал побольше воздуха в лёгкие, на секунду замер, а затем отчётливо выговорил три заповедных слова, столь безотказно работавших прежде. Произнёс – и перевёл дыхание, словно бы спихнул непосильный груз. Никаких перемен на площади не обнаружилось.
Подворотни, проходы, крыши были по-прежнему пусты. Не слышалось даже машин. Чего же недостаёт – могил, бури или воды? Так вроде Нева под боком…
Потоптавшись и поозиравшись вокруг, самозваный спирит опыт свой повторил – вотще: и площадь, и примыкающие проулки оставались так же безлюдны и безгласны. И телевизор нигде не орал.
Георгий вздохнул, повернулся и медленно зашагал в сторону доходного дома Тимофеева с изящной башенкой на углу. И что же нужно, чтобы снова увидеть этого невесть откуда берущегося полуночного провожатого? Действительно, а? Чтобы видеть… «Чтобы видеть»!
Точно так же под пригрезившуюся эту мелодию он брел тогда во сне по неведомым пустынным улицам и площадям, по какой-то крепости, по приземистым заморским закоулкам. И такая же тишина, лишь мягкий перезвон диковинной рогатины… Тара-там-там там-татам… Вот и сам не заметил, как стал мычать себе под нос… Интересно, а Козлову она как померещилась? Записал ведь… Хоть бы пояснил по-человечески, а то ни слова в простоте… И что это там слева колыхается, может, сработало наконец?
Георгий обернулся, готовый в любой миг броситься своему истребованному охранителю навстречу или наперерез – это уж как повезет. Однако же не везло смертельно.