Субтильный силуэт не виднелся нигде. Площадь оставалась так же безлюдна, но имелось и новое, и это новое мгновенно заставило кровь завязнуть в жилах настолько, что до рук она достигать уже не могла. Испитый некогда ужас тошнотворно шевельнулся в кишках: у дальнего конца сквера в полумраке слепых фонарей завис непроглядный сгусток черноты. Сгусток покачивался, кренясь в стороны, и тут же делалось ясно, что ничего он не висит, но движется, приближаясь и оседая на бок при каждом шаге; желтоватые огни глаз горели глухо и не мигали.
Георгий отшатнулся, врезавшись спиной в шершавую рустовку стены, судорожно забрал вправо и не помня себя кинулся прочь в сторону Татарского переулка. Бесполезность этого бегства ничуть сейчас не занимала – вместе с прочими мыслями ей некогда и негде было поместиться; мир целиком вобрался в мелькающий впереди тротуар.
Жёлтые огоньки близились с лютой неумолимостью; никакие попытки обогнать самого себя на их натиск нимало не влияли. Ужас вычистил не только мысли, но и все чувства: кажется, даже дышать во время отчаянных рывков от дома к дому, от арки к арке было уже незачем. Вдруг в просвете открытой парадной мелькнула еле различимая фигура; тусклый огонь лампочки блеснул на ободе металлических пуговиц. Георгий бросился туда, в один прыжок преодолел первый нижний марш и принялся исступлённо накручивать этажи, минуя пролёт за пролётом. Наверху он на мгновение замер, оглянулся и, обнаружив страшные глаза всего лишь площадкой ниже, метнулся в полуоткрытую чердачную дверь.
Чердак оказался невероятно длинным и пустым. Прямо по его середине шёл грубый настил из досок, а на другом конце виднелся заколоченный чёрный выход. Разглядеть всё это получалось от двух слуховых окон, через которые внутрь падал свет дворового фонаря. Георгий устремился к ближнему окну, чуть не переломал ноги о какую-то схоронившуюся в темноте рухлядь, обдирая пальцы, ухватился за кирпичный низ проёма и в следующее мгновение уже стоял на нём коленями, одновременно упершись плечом в чумазую деревянную боковину. Скат крыши был здесь пологим; маленький его кусок шёл сразу под отливом, а за ним, чуть ниже, виднелся другой флигель, обращённый в глубь двора. Размышлять времени не оставалось, и вот ботинки засеменили по крашеному железу, оттолкнулись и спустя мгновение с шумом ударились о гулкий подгнивший металл соседней кровли. Удар пришёлся сбоку, подошвы скользнули и поехали вниз к самому краю, в последний миг уткнувшись в грубо сваренный бордюр.
Распластавшийся ничком Георгий выдохнул, приподнялся на локтях, отёр оцарапанную щеку и ринулся вверх к выступающему коробу здешнего хода на подволок. Кажется, не только щека, но и кожа на руках во множестве была рассажена, но обращать на неё внимание сейчас не приходилось.
Здешний чердак оказался темнее, зато дверь наружу нашлась рядом и легко поддалась. Полустертые ступени будто сами накренились, помогая то ли сбегать, то ли скатываться; наконец, крашеная створка распахнулась, Георгий выскочил из парадной и…
…Когда первое потрясение отпустило и стало слышно, как колотится сердце и надрывается от бешеных вдохов грудь (нет, ребра вроде бы целы), пришло время удостовериться, что вокруг никакая не Петроградка, а узенькая улочка возле Обводного, до которой, понятно, чердачными поскакушками достигнуть было нельзя. Впрочем, не в этом дело, чай оно уж не впервой. Но вот сама улочка и сам дом…
Благословенный дом. Кто бы мог подумать, что он до сих пор цел и не стал искорёженной грудой кирпичей, стыдливо прикрытых строительной сеткой, или не уступил место бесформенной стекляшке с полированным цоколем… Даже грубые ворота страшноватого забора были на месте. Кажется, и дверь все эти годы не перекрашивали. И хотя нет сейчас прямо под окнами завода со штабелями ящиков и автокарами во дворе, хотя не торчат перед въездом грязные ЗИЛы, дом тот же, и по-прежнему слоится штукатурка на щербатых углах, и в половине окон горит приглушённый гардинами огонь дешёвых ламп…
Пять лет жизни, первые и самые главные, прошли тут; и жива была бабушка; и родители – молодые и счастливые тогда – возвращались, принося постоянный праздник в маленькую комнату бескрайней коммуналки. И яма посреди дороги – она была точно такой, может, чуть ближе или дальше, и так же чем-то странно копчёным пахло от сложенных подле неё широченных труб… Соседи ждали, что завод, наконец, дом расселит, а потом и обычная очередь подошла, и фабричные пейзажи двора сменились унылыми пустырями далёкой новостройки…