Георгий встряхнул головой, но нахлынувшие видения не думали отступать. Поразительно: с их наплывом совершенно улетучился ужас. Тот маленький мальчик, что воскрес сейчас где-то в сердце, знал наверняка – никакие мороки ему здесь не грозят. И вправду: ни в парадной, ни под тёмными балками свеса, ни во дворе ничто не напоминало кривобокую фигуру с тлеющими угольями зениц. Ей просто не было возможности тут появиться. «Дом – он силу даст», – так, кажется, говорил Геннадий. Верно, даст. И, похоже, не только дом. Что же это вытворял сейчас почтенный антиквар? Через пролёты сигал, с крыши на крышу перемахивал? Это он-то, последний раз отжавшийся от пола ещё до павловской реформы?
Чудны дела. Георгий задумчиво облокотился о замызганную стену и покрутил шеей. Кажется, без увечий. Ссадины не в счёт. Но бегать дальше уже бы не получилось, хоть один Чёрный гость являйся, хоть рота. Грудь, однако ж, болит. Интересно, отчего: ей-то как раз вообще не досталось. Колени, руки – понятно; шлёпнулся наверху – ладони отшиб… А грудь ни-ни. Да там же ещё и мешок анастасьевский… Ну-ка…
Молния куртки легко заскользила, поддался просторный ворот свитера – вот он, мешок, целёхонек. И плашка внутри невредима, только вдавлена против сердца с такой силой, будто паровым прессом ахнули. Не диво, что весь скворечник ломит. Оказия. Синяк будет, это уж как минимум.
– Ну и? – проговорил Георгий, обращаясь неизвестно к кому. – Гони из груди? С нашим удовольствием! А дальше-то что? Дальше с таким вот кабаком мы как управимся?
– Как управимся, Егорка, может, снова двинем, но это, верно, по весне! – объяснил в трубку Гамадиев, что-то пережёвывая. – Так что проявился ли месье Геннадий, не ведаю и, похоже, всю зиму ведать не буду. Хотя ты же у нас хозяин телеги: коли приперло – возьми да сгоняй. Может, вернулся любезный.
– Спасибо, Зарыпыч, за совет да любовь! Хвала тебе и слава, и виват за пазуху! Я же и вашу-то лёжку вряд ли отыщу, а уж лазать через буераки… Ты смеёшься, человече?
– Я смеюсь? Я плачу и рыдаю, егда помышляю твою потекшую макитру! Привёз же, вроде, Анихановой какой ни на есть пригодный тухляк, чего ещё надо-то? Нет, то один через Кислова весточки шлёт, то другой здесь плач Ярославны затягивает… Может, вы религию какую учредить собрались, может, вроде того… как его… «Белое братство» который… На горе Рила…
– Мне, Маратушко, не религию, мне консультацию. Ты вот, харя глумливая, наговоры разные на чертей ведь не собирал и не знаешь…
– Я не собирал, а Пашка Искиляйнен очень даже собирал. Помнишь Пашку? Вот ему лучше и брякни, чем биться в падучей и нестись по дубаку в захолустья. Телефончик сейчас скину…
– А он поймёт хоть, кто я такой, Пашка этот?
– Сколько могу судить, склерозом Искиляйнен не прирос ещё. А уж после той ночной диверсии тебя в нашем стойле даже газовый баллон опознает. Лови номерок…
Искиляйнен действительно Георгия мгновенно вспомнил и уверил, что помогать готов. Всячески. В меру сил. И наговорами, и прочими, по его определению, детальками он занимался плотно лет шесть-семь кряду.
– И публикации дельные есть? – обрадовался было антиквар.
– Да кто же про такие дела публиковаться станет?! – удивились на другом конце провода. – То есть лабуды разной напечатал, как без неё? А настоящего нет. И быть не может.
– Понятно, – хотя чего там понятно? И эта дорожка оборвалась. – И никто действительных текстов не издавал?
– Как сказать, – флегматично рассудил Искиляйнен. – Издавали, только тексты сразу обращались в недействительные. Хотя часто и до того не доходило. Вот имелся некий Терентий Артемович Стременной. Не шибко известный дяденька, но много чего собрал и много чего превзошёл. Очень. В академическом тусняке не чалился, а потом, видать, взяла парнишечку гордыня! Заявил, что аж три тома редких материалов тиснет.
– И что?
– И всё. Исчез болезный, и ни материалов, ни его самого. Ищи, значит, свищи.
– Да? Кудесники захомутали?
– Без понятия. Вполне возможно, что сам с ума сошёл и в Беловодье пошёл. Главное – пропал. Такая вот деталька!
– А Козлов? Валерий который, Иннокентиевич? Он же тома десятками строчил.
– Ну да, и где они? Я специально не впрягался, но вроде как одни огрызки по стране раскиданы. Да хрен с ним, Егорий, не о том болтаем; тебе-то самому чего нужно?
– А вот, – Георгий снова замялся, подбирая слова. – Мне попадался такой это… алгоритм… Словом, что чёрта ждут на перекрёстке, чтобы одна дорога к церкви, одна никуда…
– Так эта формула обычная, ничего в ней секретного нет. Верно, на перекрёстке, в полночь, рядом с кладбищем. Там разные варианты ходят, но был и тот, что ты назвал. И что?
– А говорить при этом чего-то нужно?
– А ты, Егор, часом, не душой торгануть навострился?
– Смеёшься?