Уютная квартирка второго профессорского дома в Политехническом парке декорирована была на диво щедро; возможно, лишь тематика убранства смущала. Прямо с порога гостя встречал вызверившийся на него здоровенный клыкастый барельеф, пристроенный против двери на боку антресолей или чего-то подобного. Клыки были длинными, глаза красными, черепа на венце – разноцветными. Далее взгляд падал на не менее решительные морды, фигуры и трафареты, развешанные по стенам, расставленные на полках и в книжных шкафах, глядевшие из мебельных ниш. Посреди всего этого паноптикума царствовала тихая и благостная старушка лет девяноста, но крепкая, подвижная и в своём уме. Величали старушку Екатериной Константиновной.
– Проходите, не церемоньтесь, – велела Екатерина Константиновна, показывая Георгию, куда вешать куртку, и выискивая дежурные шлёпанцы. – Это отца покойного коллекция, до войны собирал.
Суховатый пребывал уже внутри квартиры, потягивая заварку из кобальтовой чашки и чиркая что-то в своём блокноте. Как выяснилось, провозглашённая по телефону встреча касалась неизданных черновиков этого самого отца – антрополога и собирателя бесовских личин. А также воспоминаний о нём. За чем Демьян Матвеевич и пожаловали.
– Прошу к столу, чайку, – старушка тем временем извлекла из буфета ещё одну ёмкость ломоносовского фарфора в тёмно-синюю сетку и поместила её напротив стула по правую руку от архивиста.
– Я на секунду ведь, на секунду буквально. Вот передам сейчас Сухо… Демьяну Матвеевичу… диск – и бегом, бегом… Дела, знаете ли.
– Ну и отлично, что дела. А чаю непременно, – перед усаженным за стол Георгием красовались уже конфетница и блюдо с булками. – Непременно чаю!
Суховатый диску обрадовался, долго и страстно выражал восторг от него, от Георгия и от Екатерины Константиновны до кучи, обращаясь по ходу монолога то к одному, то к другому. Фамилия старушки была Седых, что ровным счётом ничего Георгию не сказало; впрочем, как вскоре разъяснилось, звали так покойного мужа, служившего в Политехе и обретшего некогда эту самую квартиру. В девичестве же хозяйка именовалась Карсавиной.
– С балериной великой случайно не в родстве? – Георгий хлебнул из чашки, разворачивая конфету.
С балериной старушка оказалась не в родстве, ни случайно, ни закономерно. Но в театр хаживала, а танцами даже занималась, хотя потом бросила.
– Второй Карсавиной из меня не вышло, – не всерьёз сокрушалась хозяйка, – да и слава богу. Зато получился неплохой фармацевт. Правда, уже после войны, когда вернулась из эвакуации.
А отец? А отец, Константин Платонович Карсавин, эвакуироваться не успел. Он и его брат Николай оставались в Питере до весны сорок второго. В смысле, Николай Платонович оставался; потом его вывезли на большую землю и даже выходили, хотя надежд не было: от истощения передвигаться он не мог. А Константин Платонович вот не дотянул – умер в конце зимы; тело то ли сожгли в печи на Московском, то ли где-то закопали: дядя Коля был уже очень слаб, и занимался этим сострадательный сосед Джамиль. Архива поэтому и не осталось: пустили в растопку до последнего листка всё, что горело; уцелела только пара черновиков, случайно завалившихся среди маминых вещей при срочных сборах в октябре сорок первого…
– Хоть бы записка какая-то сохранилась, хоть бы пару строчек… Из всей памяти только вот – маски, фигурки…
– Коллекцию тоже мама вывезла? – предположил Георгий.
– Нет, как же её свезёшь? Коллекция оставалась тут, в городе, даже после отъезда дяди. В подвале. Ждала хозяев. И дождалась: когда приехали, ничего не пропало. Сначала полагали отдать в музей или институт, но тематика… Всерьёз изучать эти вещи не брались ни в пятидесятых, ни позже.
– А теперь?
– Боюсь, и теперь. Однако же отцовское собрание завещано.
– Музею религии?
– Этнографии. Полагаю, их этнографическая ценность больше. Тут из самых ведь разных уголков: и с Дальнего Востока, и с севера, из Сибири – откуда угодно.
– Демонические… это… силы, да?
– Помилуйте, Георгий Игоревич, с чего бы? Демьян Матвеевич говорил, вы занимались защитниками…
– Весьма узкий ареал. Впрочем, при входе – это не Махакала у вас?
– Точно так, из Тувы; а вот здесь поморские божки, там – южнорусские… Без папы не то, конечно, но кое-что помню: и домашние, и дворовые, и лесные – кого только нет. А что грозный вид – так по-другому и нельзя.
– Кстати, Екатерина Константиновна, в работах вашего отца не упоминался Валерий Козлов?
– Такой фамилии… в довоенных статьях… не было, кажется. Точно, не было. Хотя и статей-то этих… А в черновике, которым Демьян Матвеевич интересуется… Было?
– В точку! – Сухово приободрился и зашелестел блокнотом. – И ведь именно в точку. Я бы и не обратил внимания. Стёрто, не разобрать. Но есть! Можно показать?
И Суховатый, сцапав сложенные на краю стола желтоватые листки, принялся разглядывать их через окуляры, затем радостно оскалился и ткнул в страницу пальцем: здесь!