Продираясь через выцветшие, едва читаемые строчки, Георгий сумел различить лишь несколько слов: «…о разрушительном… связывается не с отдельным божеством… более с личиной, подобной ряженым… как и Вал. Козлов, согласен, что здесь не символ времени или небытия, но… разрушение как могучая пагубная сила, воплощённая в черноте (зачеркнуто) темноте (зачеркнуто) беспросветности».
А уж и снова почти темно меж тем. Да оно сегодня вообще рассветало? Выезжал на Гражданку – и не развиднелось, а сейчас – опять серо и шиш дорогу разберёшь, даже и с фарами. Фонари бы, что ли, зажигали, жлобы трамвайные, ведь и впрямь расшибёшься из-за них к чёртовой матери.
К удивлению, машин на улице было мало, и рулилось без натуги, словно в лёгкой медитации. В голове звенела пустота. Итак, что получается? Валерий Иннокентиевич отметились ещё в одном ветхом рукописании, что уже и не фокус. А в изданных статьях старшего Карсавина (годов с двадцатых начиная) никаких упоминаний о нём нет; впрочем, и тут объяснимо: публиковался Константин Платонович скудно, темы изучал скользкие и творил преимущественно в стол. Может, оттого в конце тридцатых и не замели… Суховатый говорит – по воспоминаниям коллег, был он человек феноменального таланта и феноменальных же знаний. И всё сгорело в топке, и никаких свидетельств, кроме полуистлевших строчек. Слова весьма знакомые, одна беспросветность чего стоит… Да разрушения ещё… Эх, кабы не сгорел архив! Может, имелось там как раз то, над чем сейчас приходится вывихивать мозг? А может, была в архиве и рукопись Козлова? Ведь как заклятое место, честное слово… Кстати, о месте – это куда же занесла-то, мать её, медитативная езда? Это ж Богатырский! А сворачивать должен был к Кантемировскому мосту. Дубина слепошарая! Ничего, примем в сторону Савушкина, заложим петлю.
Вот, Георгий Игоревич, был бы ты учёный, а не проходимец, мог бы тут смастачить целую вселенную – новую концепцию (привет Анихановой и страстный поцелуй на полморды), научную школу с монографиями, аспирантами и портретами в учебниках. Ну, с портретами – это уже хватил, но хоровод на останках козловских идей вышел бы с присвистом. А уж коли умело втиснуть туда собственные похождения под какой-нибудь академической подливкой… И сидеть потом с бронзовой рожей, как старик Стожарский, разъезжать по симпозиумам…
Георгий натужно проглотил слюну – затошнило, честное слово. Первый раз, между прочим, мутит за рулём.
Может быть, усталость? Хотя, вернее всего, мысли о плясках вокруг утерянных рукописей. К чёрту такой расклад и поскорее бы на воздух. Так, это у нас Савушкина, вот тут между домами был проезд, поворачиваем… так… а теперь аккуратно на Приморский, оттуда на Липовую аллею и тормознём позади Дацана. Вот и всё.
Георгий, покачиваясь, выбрался наружу, хлопнул дверью и, машинально нажав на кнопку брелока, побрёл в сторону близлежащего мостика. На Елагине дышаться будет не в пример легче, это уж бесспорно.
Получаса не прошло ещё, как над вечерними деревьями вздымался стрельчатый абрис Гидробашни, и Георгий не хотел отвести от неё глаз – настолько отчётливой была иллюзия старинного готического поверия, в которое удалось вдруг негаданно попасть прямо из Политехнического сада. Теперь же по левую руку горной твердыней высился монолит тибетского храма, и казалось, что тысячи лет и тысячи вёрст уложились в эти миновавшие полчаса, и, как в детстве, одна недовершенная сказка перетечёт сейчас в другую, нужно только не торопиться и не спугнуть её. Интересно, получится ли когда-нибудь привыкнуть, что ты уже взрослый и даже немолодой, и никто не расскажет тебе на ночь волшебной истории, в которую ты будешь беззаветно верить и возвращаться в снах?
Георгий миновал деревянный мост и вышагивал сейчас по аллее Елагина острова в сторону Западной стрелки со львами и причалом. Ветер там прямо с залива, голове непременно станет легче. Одет вот только не для прогулок; по-дурацки как-то одет: в длинную куртку и смешную клетчатую панаму с полями вниз. Шерстяную. Английскую. И совсем не для питерских ветров и дождей. Дождя, честно говоря, пока нет, а ветер крепчает.
Вот так же много лет назад по этой дорожке его вели за ручку родители. И счастливо улыбались, и рассказывали что-то о леших и русалках, которые могут тут прятаться, потому что почти лес, о старых деревьях, о снующих по дорожкам белках… И Георгий, тогда маленький и глазастый, тоже был счастлив, крепко сжимая протянутые ему ладони и самозабвенно ныряя в бесконечную сказку, ткавшуюся прямо на глазах из любви и покоя. Она всегда была рядом, эта сказка, она вбирала в себя улицы и дома, она жила в тенях на полу и в огнях фонарей. Она не растворялась ни на миг, пока не кончилось детство. Или пока мечты превозмогали ещё будни. Или пока живы были родители…
Слеза непроизвольно заскользила вниз – видно, ветер и впрямь разошёлся. Что-то плотнее забирает, не поворотить ли. И тучи во всё небо.