Яростный порыв ударил в грудь неожиданно, клетчатая панама слетела и покатилась назад по дорожке, подбрасываемая новыми воздушными толчками. Георгий припустил следом, несколько раз чуть не схватил юркий клетчатый край, рванулся вновь и едва не сшиб длинную нескладную фигуру, вывернувшую с боковой аллеи. Фигура обиженно пискнула.
– Простите, ради бога, – переводя дыхание, проговорил Георгий, сжимая в кулаке отловленную шапку и отряхивая её о штанину. – Не ушиблись?
– Пустое, Григорий Григорьевич, – сказала фигура катастрофически знакомым голосом. – Размышляете на просторах лесных?
«Ёханый бабай! – пропел сам себе Георгий, пытаясь кое-как собраться с мыслями. – Вот и надышался. Воздухом».
– Добрейший вечер, Кир Иванович! Вижу, вы на посту?
– Совершенно верно, совершенно. Я много рассуждал. Сначала, знаете, решил даже обратиться к идеям Пифагора…
– Ой, мама, зачем же?
– Да-да, к Пифагору, как к патриарху древней музыки.
– ??!
– Но потом нашёл не меньше убедительного и у Ленина, как вы понимаете.
– Вот и слава тебе господи!
– Много убедительного. Сенсационные вещи. Желаете послушать?
– Мечтаю, Кир Иванович, но после.
– А-а… Тоже рассуждали о музыке?
– Отчасти. Давеча так вот рассуждал… о музыке… что чуть ребра не лишился.
– Помыслили музыку в категориях ритуала?
– Помыслил музыку в категориях беспросветности.
– Да что вы! Меня тоже ведёт к этой идее.
– Вот как?
– Несомненно. Говорят о черноте или темноте, но это условность: беспросветность не зависит от цвета. И губит природу-мать!
– Сейчас не очень понял.
– Беспросветность – мы рождаем её, она скапливается, густеет… И становится огромной силой. Разрушает. И экологию…
– Простите, последняя мысль, случайно, не в работах Козлова попалась?
– Помилуйте, этому же учил Будда. И Платон. А у Ленина насчёт идеи, овладевшей массами…
– Потрясающе, Кир Иванович. Перечитаю «Письма к съезду».
– Да. И что же остаётся? Среди разрушений? Чтобы преодолеть? Вот только одно, я осознал это окончательно. Попробуйте угадать! Правильно, музыка!
Полированная рогатая колобаха лежала в ладони уютно, в меру весомо, но отнюдь не тяжело. Пальцы моментально нашли верное и единственно удобное положение, рука чуть подалась кверху, спина без натуги распрямилась. Удобная штука. Как только дальше с ней поступать?
Сказать по правде, в поведанном Лаптевым было много здравого. Даже созвучного и козловским обмолвкам, и тезису комрада Карсавина. Не ошибся Рольгейзер: со всем своим безумием старик едва ли не единственный сейчас в официозе, кто не тянет тухлятину. Хотя понятней один чёрт не стало.
Итак, что же делать с этой усатой вешалкой? Вернее, так: перво-наперво, где сыскать для неё клятый молоток? Может, с ним как раз всё и срастётся? И запируем на просторе? Усы выдвигаются. Задвигаются. Опять выдвигаются… А если самому изобразить что-нибудь похожее… Из вязальной спицы… Прокатит?
Впрочем, самодеятельность тут бы не это бы, ну бы её в пень. Такая инициатива чуть давеча не угробила к тётенькам гадким. Мерси. Мы уж лучше поищем. Только где?
Георгий бесцельно покрутил в руках загадочную музыкальную антенну, снова сложил выдвижные планки и, запихнув деревяшку в бездонный карман домашней куртки, отправился в променад по коридору. Подобной шагистикой он развлекался уже минут сорок, с самого возвращения из института. Ничего интересного там сегодня не было, что прекрасно; но не было уже с неделю ничего интересного и в смысле заказов, что тревожно. Если так и дальше пойдёт, скоро подступит философия; на казённое жалование не запоёшь.
В прежние поры последняя мысль легко могла вышибить из равновесия. Да что там вышибить – всё перевернуть вверх дном: сидел бы сейчас Георгий с трубкой у уха и прочёсывал вширь и вглубь записную книжку, выведывая, не пришла ли кому фантазия вложить средства в рухлядь. Сейчас отчего-то подобная идея в голову не вмещалась. То ли дело судьба палочки для игры на рогуле! Или мальчонки в куртке…
Странно, что обретённые таланты видеть, слышать и обонять нимало не помогали. То есть куча вещей окрест стала хрустально-прозрачной, многие догадки, сыпавшиеся теперь лавиной, удивляли не только объектов прозрения, но и самого ведуна. Но вот о своих печалях ни вызнать, ни вынюхать ничего Георгий не мог, медленно сгорая изнутри. Впрочем, со стороны и не скажешь – ишь какой огурчик в зеркале! Как с курорта, инда мешки под глазами исчезли, хотя не выспался. Отчего бы, интересно? Гладок и бодр, разве что небрит, да царапины на щеке и лбу не сошли…
Георгий внимательно уставился на своё отражение, подвигал бровями, скорчил страшную рожу – получилось неплохо, попробовал широко улыбнуться – вышло натужно и криво. Неформат. Бывают же люди, да тот же Сорока – ему счастливая мина хлопот не стоит: на фотографиях словно бы зубную пасту продавал. А вот у нас, этнографов, инаково. Верно определил Рольгейзер – рожа мрачная; может, и правда в чернокнижие?