– Ну давай после… То есть стоп! После у Ленки Таракановой премьера и день рождения разом – нужно быть. Помнишь Ленку? Не знаешь Ленку? Вот тебе и раз! Заодно и узнаешь Ленку. Вот! На праздники ходят парами. За даму у меня Ленка, а парой, получается, будешь ты, мон шер! Да! Что? Она не поёт, слава творцу, она танцует. И нынче у неё в «Лебедином» Испанский. А вот так: они на нормальной сцене, а у нас химота зелёная в Эрмитажном. Поёт братец её, но это обособленный… э-э… вираж. Так! Значит, в десять ровно стой где-нибудь на Миллионной. Ты ведь на колёсах? И букет тащи приличный. Мне? Да ты, батенька, что, осатанел? Не мне букет, имениннице букет и чего-нибудь это… А там и увидишь. Дикси.
…Подобных вечеров в георгиевой жизни не случалось уже лет, наверное, двадцать. В принципе, одинокий антиквар был уверен, что традиция их сгинула вместе с осколками восьмидесятых, с распадом страны и с буйством всяких электронных штуковин, гонящих вокруг себя из мира живое и нелинейное.
В большой квартире у Загородного стеклась весьма характерная компания. Центром её была, конечно же, именинница, высокая, роскошная, с лебединой шеей и грубым голосом. Низкие голоса у женщин, сказать по правде, Георгий ценил; одна из его давних знакомых своим шармом одалживалась именно бархатистым нотам, делавшим каждое слово манящим и чуть не интимным. Здесь же тембр скрежетал ржавчиной и напрочь не вязался с наружностью хозяйки. Две подружки мадмуазель Таракановой, служившие с ней обок и даже сидевшие в той же гримёрке, гляделись тоже ничего. Подружки деловито помогали, уставляя стол мисками, блюдами и соусниками. Кудрявая Манана сооружала баклажанные рулеты и хитрый разноцветный салат, Виктория, откинув тяжеленную шатенистую гриву, возилась с нарезкой. Мананин кавалер, также балетного разлива, толкался подле, но помогать ничего не хотел или не мог, зато советовал; Виктория свиты не имела.
Хлебной корзиной властительствовала тётенька лет за семьдесят – репетитор именинницы. В молодости тётенька танцевала, была красива и сменила нескольких достойных супругов. Звалась она Маргаритой Штольц. Таракановская мама, в противоположность дочери маленькая и полная, отряжала в духовку курицу с черносливом, а брат Денис расставлял спиртное.
Как Георгий понял ещё до прибытия на Загородный, Дениса этого Рольгейзер зверски не жаловал, и хоть и отрекомендовал его при знакомстве как «баритона бархатного, будущую грозу нас всех», но сам в сказанное ни на грош не верил. Смотрелся брат Денис экзотично даже на фоне балетных: он был зализан, в каждом ухе имел по серьге и обладал невиданным количеством наколок. Брюки «баритона бархатного» украшало какое-то красное и жёлтое шитьё, на пальцах гроздились перстни.
– Бесподобные рейтузы! – гремел Василий Сергеевич, делая величавый жест рукой и становясь похожим на оседлавшего табурет Цезаря. – Славословлю их! И желаю воспеть мелодически, ибо проза – вздор.
– Вот именно! – неизвестно что подтвердила Маргарита Штольц.
Георгий созерцал происходящее с отстранённым любопытством. «Как в кино сходил», – именовала подобные положения бывшая супруга. И то верно, причём в кино некассовое и, видать, протестное. Вот из недр квартиры выплыл молчаливый субъект в мохнатом одеянии, больше всего напоминавшем шкуру искусственного бизона, и принялся, как ни в чём не бывало, перекладывать маринованные грибы из банки в вазочку. К фигуре быстро примкнули две снулые особи неопределённой морфологии.
– Это друг Дениса, Эдгар, тоже художник, – вполголоса сообщила Георгию незнамо как возникшая под боком Виктория.
– Тоже? Как тоже? Денис же певец?
– В том числе и певец. Но он рисует, выставляется. У них с Леной дед – художник…
– А вот эти две?.. два? Тоже рисуют?
– Не знаю, – просто ответила негаданная соседка. – Положить вам мананиного салата?
– …Маргарита Францевна, пёс с ними, с настоящим фламенко! Повидал я, – вещал тем временем Рольгейзер, разговаривая со Штольц. Или всё-таки с Еленой? Или с Мананой. – Да! Вчера трансляцию юбилея не смотрели? Из Большого? Испанка какая-то топала под гитару толстая, а два безголосых трубадура выли. У меня сосед бывший Алёша, с придурью который, как раздухарится, так же отплясывал. И пел не хуже…
Мананин салат, между прочим, есть было нельзя. То есть совершенно. Добрая девушка покрошила туда разных листьев и перемешала их с майонезом и кучей гранатовых зерен. Эффект вышел сногсшибательный – на первой же ложке Георгий чуть не сломал себе зуб и теперь благоразумно налегал на колбасу.
– Понеслось, – с непонятным задором поведала Виктория. – Ритас на испанцах двинутая…
– Кто? – не понял Георгий.
– Маргарита Францевна. Она же из Риги, поэтому зовется Бабас Ритас. Всю жизнь. За глаза.
– За именинницу! И премьеру твою, Ленок, тоже! Нет! Сначала за тебя, здоровья там и всё… Ура! – Рольгейзер размахивал фужером, возвышаясь над столом, как башенный кран.