– Ура! – подхватил художник в волосатом прикиде и, чокнувшись с теми, до кого достал, намерился облобызаться с Францевной.
– А Рольгейзера за глаза как зовут? – спросил Георгий.
– По имени-отчеству, – Вика была сама правдивость. Душевная девочка. По актёрскому мастерству, наверное, пятёрку имела.
– Ещё салату? – Георгий с плошкой мананиной тюри обернулся к имениннице. Та не ответила, сделав лишь невнятный жест – на тарелке у неё означенный салат имелся, и добавки она явно не ждала. Не желала добавки и Ленина мама. Бабас Ритас, похоже, также вкусила уже от мананиных щедрот. Зато Рольгейзер молча отобрал миску, вывалил себе половину и продолжал изрекать, закусывая лопухами с гранатом.
– А что Ленин дед рисовал? – вернулся к беседе Георгий, но Виктория только пожала точёными плечиками.
– Я не особенно-то и знаю. Это к Наталье Кирилловне. Или к Штольц – они каким-то боком общались.
– Вправду? – Маргарита Францевна как раз сидела в праздности и вполне годилась для расспросов.
Вправду. Общались. Давно. Францевна только приехала в Питер, доучилась в старших классах Хореографического и выскочила замуж. Судя по её подробному экскурсу, рисовал дед массу разной ахинеи. Неразборчив был старик как в темах, так и в средствах. На чём и поднялся. Штольц же сошлась с ним вокруг славы какого-то особенного прибалтийского шарлатана, которым художник упивался одно время. Звался чародей Аникдин Прокофьевич Рублис, и был он чистый Вольф Мессинг, только «глубже и одарённее». Сама Францевна Рублиса ни разу не видала. Зато первый супруг, земля ему пухом, очень рьяно рвался под знамёна, а был он живописец…
Суть тайного учения так и осталась для Георгия загадкой: нечто о магнетизме, оккультизме или тому подобном идиотизме; главное, хитрый прибалт вязал их узлом с фольклором, и у деда именинницы тоже был, кажется, на этой почве недолгий, но глубокий занос в народное.
– А трудами Козлова не увлекался? – спросил Георгий, почти не сомневаясь в ответе, но Бабас Ритас, на диво, ничего об этом не знала. Не знала и именинница, и мама её, Наталья Кирилловна. Да и к чему? Вот картины висят, и отлично, пожалуйста: ирисы в вазе, Коктебель летом, а около двери – комбайнёр на страде. Какая экспрессия! В комнатах ещё много, и всё Леонид Аркадьевич писал. Заслуженный человек…
– За маму! – вдруг провозгласил мохнатый художник настолько свирепо, словно взывал к ратникам из окопа.
– За Наталью Кирилловну! – подхватили голоса, зазвенели фужеры, и мама именинницы, целуясь и чокаясь, отвлеклась от прорвавшегося было в мир искусствоведения.
– Ну, брат Юрий, как ты обосновался? – спросил Рольгейзер, продолжая уписывать гранатовую мешанину.
– Дивно, Ивась, всем на зависть и озлобление. Про музыку ты, мерзавец, ничего мне не рассказал по дороге, а сейчас у тебя и вовсе мысли вбок…
– Ну разумеется, душа моя, не могу я о серьёзном, когда такие красавицы… Такие яства… Это вот, что у меня в тарелке, – тонкая вещь! Когда начинаешь есть – немножко неприятно, а потом свыкаешься… Смотри лучше, какой рядом с тобой зверь лесной! А? Глаза! А?… А ты – музыка, писать, плясять… Позвольте ручку…
Обладатель косматого костюма тем временем дарил картину. На объёмной кремовой подложке существовали цветные пятна, перерезанные радикально-черной полосой. Называлось полотно «Испания».
– Эдик – гений, – уверял «баритон бархатный», обмирая перед заляпанным холстом. – Такая палитра, такая сила!
Непонятные существа по бокам Эдика кивали. Именинница достойно приняла дар, но тут же потащила гостей в соседнюю комнату – убедиться, что и брат Денис не пальцем делан, и у него тоже палитра – о-го-го! Хочешь не хочешь – пришлось идти и Василию Сергеевичу (куда ж деваться), и Георгию. Вокальный живописец, смущаясь для виду, показывал висящие на стене размалёванные квадраты с прилепленными тут и там лоскутами, гайками и стеклярусом. Штольц басила то о супрематизме, то о группе «Синий всадник», то об «Алой розе» и завралась окончательно. Справа дышала в самую шею просвещённая Виктория.
– Вы любите живопись? – спросила она так, словно опекала Общество поощрения художеств.
– Боюсь, не дорос. Мне дедушкино ближе, – признательно сообщил Георгий, умолчав, что и дедушка, если честно, годился скорее в маляры. Аляпые шедевры Леонида Аркадьевича украшали собой едва ли не все помещения квартиры; «едва ли» – потому как в туалете здешнем антиквар ещё не бывал. Ни стиля, ни мысли, ни таланта в холстах не замечалось. Впрочем, вот это что за полотна?
– Это тоже… наше… дедушка, да? – хрипло поинтересовалась Елена, походя беря под ручку Рольгейзера.
– Дедушка, очевидно. Но не подписное. Этот и вон тот холст довоенные, – ответствовала Наталья Кирилловна, простирая длань вдоль коридора. – Влияние символизма. Мирискуснический дух, графичность. В общем, красотулечки.
С первого холста в коридор глядел некий геометрический знак: аскетичное перекрестие прямых и гнутых линий, вписанных в круг. Кроме добавленных теней, слегка намеченного колорита и песочного фона, никакой проработки не было. Второе же полотно…