– А что здесь изображено, не подскажете? – стараясь звучать безучастно, спросил Георгий.
– Кто же знает? Символизм! Помните, как у Чюрлёниса… – Наталья Кирилловна запрокинула голову, любуясь работой. – Может быть, вдохновение от ночного поезда…
С коричнево-чёрного в переливах холста на Георгия внимательно и неотрывно глядели знакомые охристые глаза. Горевшие исподлобья в кладбищенской тьме, наседавшие в гонке по крышам и чердакам. Безжалостные и бесстрастные зрачки Чёрного гостя.
Чёрного гостя нам здесь бы совсем не нужно. Ну бы как-то без него.
Георгий осторожно миновал чердачную дверь и медленно побрёл к середине подволока, приходившейся как раз против слухового окна. Вот здесь он в прошлый раз чуть не раздавил изогнутый молоток, виденный когда-то во сне; тут спрыгнул, удирая по крышам…
Пыль всё так же густо роилась в луче света. Тишина стояла неправдоподобная, лишь с улицы долетали порой еле различимые голоса.
Рольгейзер, собака, ничего в тот вечер о музыке не рассказал; впрочем, и понятно – не до музыки было. А вот антиквару как раз до неё. И было, и есть. Даже странно: на кой ляд ему сдалась деревянная рогатина с манерным гвоздиком, неужто нет вокруг вещей увлекательнее?
Почему Вику провожать не пошёл? Красивая девица, неглупая, самостоятельная – чего же надо-то? Глазастую соплячку с Петроградки? Нет, серьёзно, вот чего?
Георгий остановился, внимательно оглядываясь, и стянул с плеча дорожную сумку. Сумка мягко легла на пол, и вокруг неё тягуче, словно через силу, вздымились волны белёсой персти. Легко откатилась собачка молнии, и антиквар извлёк из котомки сложенный кусок брезента, усатую музыкальную деревяшку и гнутую спицу с ударником. Брезент разместили рядом с сумкой, на нём аккуратно пристроились обе части небывалого инструмента.
Теперь, видимо, следовало бы озадачиться защитой, но как именно, Георгий, натурально, не представлял. Отправляясь сюда, антиквар нарочно запасся для этой цели куском мела, углем и пачкой благовоний, надеясь, что счастливая идея осенит прямо на месте, но должный ритуал угадываться не спешил. Рисовать же сакраментальный круг, как давеча в квартире Долгова, граничило с идиотизмом: во-первых, не было правильных для того орудий, а во-вторых, Чёрный гость в равной мере презирал и навеянные сном присловья, и заклятья бабушки Агафьи.
Георгий достал мел, бесцельно покрутил его в пальцах и положил рядом с колобахами на брезент. А может, здесь и так сойдёт? День всё-таки, два часа (почему ни шума, ни скрипа, ни живой души – загадка). Дом самый что ни на есть родной, свой, подлинный… Антиквар уселся на заготовленную подстилку, опёрся о рогатину с выдвижными планками – нет, косо как-то: на душе мерзко, и чем дальше, тем муторней.
А те два холста в таракановской квартире были, между прочим, многозначительные; хорошо, что догадался щёлкнуть, пусть и на телефон. Может быть, не случайно оба они без подписи, может, старый хрыч Леонид Аркадьевич к ним касательства вообще не имеет? И правда, повстречай он Чёрного гостя, стал бы полжизни потом малевать комбайнёров да горшки, если бы уцелел, конечно? Тогда что же значит та штуковина на песочном фоне? Вполне вероятно, что ничего не значит. А всё-таки?
Георгий открыл фотографию, увеличил, чтобы эмблема заняла весь экран, примостил аппарат на сумку и снова застыл на своей парусиновой подложке, прислушиваясь. Перемен не было. Ну, а кто вообще решил, что эта кракозяба что-то значит? Заливала же Ленина мамаша про эксперимент с формой, про графичность… Вот, пожалуйста, и графичность. Этюд со светотенью. Выполнено подходяще: знак словно выдавлен, вырыт на песке; фактура передана абсолютно… На белёсом таком песке…
Георгий оторвался от экрана и ещё раз внимательно оглядел чердак. В глубокой топкой пыли от двери к сумке и брезенту вела отчётливая дорожка его собственных следов. С рифлёным рисунком на подошве. Выдавленном в белёсой взвеси… Тени на выемках и бугорках добавляли объёма, словно отпечаток делался не на взбитой порошине, а тщательно отжимался в сургуче.
Георгий встал, вооружился крученой спицей из своего музыкального гарнитура и, глядя на фотографию, принялся чертить на полу лаконичные перекрестия. Делать это оказалось сподручно: центр рисунка пустовал, и антиквар, в мыслях разместив себя на этом свободном островке, выводил узоры по четырём сторонам от подстилки. До чаемых внешних границ эмблемы деревянный набалдашник не доставал, поэтому заключительный круг пропахал в пыли расправленный ус самой рогатины.
В ту же секунду звуки полностью исчезли из мира. Чувство было непривычным: Георгия облекло не спёртое безмолвие склепа, а, скорее, повелительная нагорная недвижность. Что-то подобное уже случалось, и тут же перед глазами встала лунная гладь речного озера, мерцающие блики и узкоплечий силуэт на берегу…