Резонатор молотка легко коснулся планок, послышался глубокий, чуть плывущий звук… Нехитрая мелодия, озаглавленная Валерием Козловым «Чтобы видеть», подобралась почти сразу. Георгий неторопливо отстучал её на одной подрагивающей ленте, затем на другой – ничего не происходило. Не помогло и выстукивание на обеих по очереди или вперемешку. Чего же ещё недостаёт, зараза деревянная?
Крутя свое музыкальное орудие и прилаживая так и этак, озадаченный антиквар подметил, что звук заметно меняется, если прислонить к чему-нибудь один из резонаторов. Доски пола делали тон легче и светлее, брезент – площе и глуше, собственное плечо – глубже и раскатистей. Георгий порылся в карманах и вытянул наружу связку ключей с привешенной к ней тяжёлой золотистой плашкой, подаренной чуть ли не в конце восьмидесятых вернувшимся из Китая знакомым. Плашка была прямоугольная, с закруглёнными торцами и какими-то разномастными иероглифами. Надо же, сколько лет провёл рядом этот потёртый кусок латуни…
Георгий положил связку на пол, уселся, подобрав под себя ногу (привет старине Касимовскому; а вдруг и правда поможет?), прислонил левый ряд планок к желтоватому металлу и несильно, словно войлочной лапой, задел ударником по сочленениям правого. Звук вышел неожиданно звонким и вибрирующим. Тара-там-там тамтатам… Тара-там-там… Вот и прорезаются сквозь плывущее эхо дальние голоса, гудки, дребезжание. «Ваньбао, ваньбао, Бэйцзин ваньбао», – гнусавит кто-то на одной ноте. Это ещё что ж такое? «Вечёрка, вечёрка, Пекинская вечёрка!» – отчего вдруг стали понятны слова? И что это блестит впереди, бликуя в мутном свете лампочки?..
…Блики на латунных подвесках с иероглифами колебались и вздрагивали при каждом движении на полке. Хозяин лавки, старик Цай, рассовывал по ящикам оставшийся товар и гремел ключами, запирая замки.
– Ну вот, Сяо-Чжан. Всё! Завтра в восемь, как обычно, даже лучше без пятнадцати: тебе же по дороге ещё к Чэню за новыми цацками; к восьми как раз и разложим…
– Понял, Цай-лаобань. Я поехал…
– Двигай помаленьку…
Цай-лаобань, то есть «хозяин Цай», снова углубился в коробки и ящики, а названный Сяо-Чжаном паренёк вышагнул на пыльную духоту улицы, до дрожи потянулся и стал неспешно отмыкать цепочку, продетую через прут ограды и колесо обшарпанного велосипеда. В принципе, можно было, наверное, и не приковывать; старик Цай так и сказал в первый день: «Кто осмелится стащить твой велик у меня на глазах?» Но уж тут как повезёт: днём понабьётся народу, зависнешь над мелочью на веки вечные… А коли носатые – тогда просто застрелись: человеческого языка они не понимают, мычат дурь какую-то; зато при деньгах и тупые. А там – хвать! – и поминай как звали велик-то. А без велика жить тоскливо, хреново жить без велика…
Чжан защёлкнул цепочку под сидением, продев её предварительно в дырку багажника, и неспешно тронулся по тёмной дороге, озарённой только слеповатыми фонарями да окнами домов. «Вечёрка, вечёрка, Пекинская вечёрка!» – надрывался газетчик на углу, раскорячившись на жёстком стуле рядом с ларьком и выставив вперёд ноги в закатанных брюках. На развале у него, понятно, не только вечёрка, там, почитай, все сегодняшние газеты, да ещё календари, открытки, журнальчики… Карты наверняка туристические: место-то бойкое, самый центр, носатых пруд пруди. Вообще, рассказали бы раньше – не поверил: ещё лет пять назад иностранцев только на картинках и видали, да изредка рядом с воротами Запретного города. Может, они и в других местах показывались, но Сяо-Чжан там не шибко бывал; вон на углу Ванфуцзина[6] – гостиница «Пекин»; само собой, там носатых – что мух на свалке, и раньше, и теперь. Да в магазине «Дружба», который на востоке от кольца… Есть «Дружба» на Чжунгуаньцуне[7], но только это целый отель… И всё. А теперь? Вот свернуть сейчас за кольцо – будет Саньлитунь, улица такая, да и район вокруг – посольства, а в забегаловках, на развалах, где хочешь – одни носатые. И к Цаю в лавку что ни день – прутся; попадаются ребятки – в цирке не найдёшь. Несколько было с красными волосами! С красными! И не только на башке: брови красные, руки красным обросли. И ноги. Мохнатые! А откуда, известно, – пожаловали они средь бела дня в трусах! Пришли, пялятся, а глаза – синие! Как у чертей! Ну вот чего с такими делать прикажете? Хотя это ещё что! Пару раз заходили чернющие, – чисто велосипедная смазка! Здоровенные, и глаза – по блюдцу. Сначала, конечно, оробел с ними находиться, а потом освоился. Пасты им крашеной продал под бирюзу. Одного даже потереть получилось: нет, не пачкается.