Нет, будут у него и деньги, и связи, и женщина хорошая. Много женщин! Уважать станут, звать почтительно, полным именем, а лучше – «хозяином», а как же? СяоЧжан, то есть Чжан-малыш, Чжанчик – это для близких. Друзей у Чжана что-то не густо, были да сплыли. Так что никакой не «малыш», а «хозяин» или «директор», и будет это лет через пятнадцать… Нет, двадцать. Хотя двадцать – это через край, он старый уже станет, как гриб, сороковник почти стукнет. Десять в самый раз. Нынче у нас восемьдесят восьмой, а будет, значит, девяносто восьмой… Двухтысячный! Вот в двухтысячном «хозяин Чжан» как войдёт в собственную лавку… Да тьфу – лавку! – в свой отель на Ванфуцзине, как скажет: «А кто у нас тут новенькая самая красивая секретарша? А подать её в мой кабинет! И чтобы мяса сейчас же принесли в чесноке и имбирном соусе! И пирожное!» Вот это жизнь, вот так и будет! Он-то теперь это точно знает, безусловно.
Смешно сказать, чем раньше голова забита была…
Тут Сяо-Чжану пришлось отвлечься от мечтаний: хутуны стали оживлённее перед выездом на Синьцзекоу[12], по бокам запестрели бесконечные шалманы и овощные развалы, попадался и брат фальшивый антиквар, но куда пожиже, чем в восточной части – с заведением старины Цая здесь соперничать никто не мог. Велосипедов тоже сделалось больше, и они сновали между степенными пешеходами, разносчиками, приказчиками, грузчиками и даже клиентами уличных едален, уписывавшими лапшу из глубоких мисок.
Синьцзекоу был, как всегда, запружен людьми: море велосипедистов в каждую сторону, трёхколёсные грузовые агрегаты на педальной тяге – саньлуры, автобусы, телеги, повозки ассенизаторов с бочками и толстыми гофрированными шлангами. Мулы или ослики уныло эти повозки тянули, а рядом сигналили, теснились, обгоняли грузовики, такси, даже частные машины – везёт же кому-то! Запах раскалённых соусов на чесноке и сое, уксуса, перца, навоза, бензина, угольная взвесь от круглых дырчатых брикетов, пыль из-под колёс – всё мешалось в знойном вечернем воздухе, звеневшем от гудков, звонков, криков… «Вечёрка, вечёрка, Пекинская вечёрка», – опять газетный зазывала, только тут это дородная баба в шлёпанцах. «Билеты, билеты, кто без билета – покупайте билет!» – несется ей в тон из раскрытых автобусных окон. «Суп на требухе! Старый пекинский, с пылу с жару!» «Вода со льда, холодная вода!» В музыкальных ларьках дребезжат магнитофоны, в огромных магазинных витринах переливаются огни.
Нужно исхитриться и вместе с целой рекой велосипедов свернуть налево, не попав в другой параллельный поток, ломящийся к северу. Аккуратно нужно, а то народ бывает разный, сомнёт заднее колесо и не заметит. Повернули. Теперь прямо и прямо, до Сичжимэньского вокзала, а там уже и попроще.
Что такое сладкое думалось-то недавно? Отель? Точно, будет свой отель. И начало, чтоб вы знали, заложено не когда-нибудь, а сегодня, в этот самый день; может быть, отмечать его теперь каждый год, а? Приедет этак Сяо-Чжан в свой отель на личном автомобиле, зайдёт: «Какой у нас нынче день? Ах, точно, мой праздник! Тогда подать сюда аж двух секретарш! И мяса вдвое больше!» Хе-хе, то-то!
Папаша-покойник отелей не нажил. Да и вообще ничего не нажил, книжки всё читал, древности лопатил. Вот в шестьдесят шестом ему «красные охранники» и объяснили, какие древности лопатить можно, а какие не след. Странно, что на перевоспитание не послали, но нутро подправили капитально, так до конца и не оклемался. Числился в конторе, писал объявления всякие – и протянул с грехом пополам. Но в себя не пришёл. А потом, когда уже реформы объявили, расхворался совсем, да в восемьдесят первом и помер. Хорошо, старшие братья помогали тогда, а то кто знает… Теперь вот и Сяо-Чжан подрос, даже школу среднюю кончил, как положено. Помыкался на всяких подай-принеси – тут родственник соседа, старик Цай, и позвал помощником в лавку.
Отец с детства тащил да показывал разные старинные штуки: монетки с дырками, бирки гадательные, амулеты, фигурки – рухлядь-то эту никто не отобрал, кому она даром нужна была? И маленький Чжан запоминал, сам с ними возился, тоже мечтал вырасти и стать, как отец: копаться в железках да черепках, читать книжки, которые старыми иероглифами, да ещё сверху вниз написаны. Думал учиться на историка… А потом посмотрел-посмотрел… Вон, хозяин Цай – ни черта про старину не знает, торгует фальшивками, зато и берёт недорого (ну, конечно, с кого как). А зажил-то, зажил за последние года три! Настоящие ценители в такие лавки ни ногой, они всё больше на Люличане[13] отовариваются, так там и цены не подступись! И зачем оно нужно?
Вот Чжан глядел-глядел, да и понял однажды, что мечты его дурацкие – детская блажь. И счастье ещё, что понял, а то пускал бы слюни вокруг валявшихся теперь без дела отцовских монеток да подставок, амулетов да фигурок. Есть их нельзя, и продать выгодно не выйдет – люличановские барыги заплатят копейки, а самому куда соваться? Тут Сяо-Чжан и догадался: а не притащить ли штуку-другую в заведение почтенного Цая?