Прихватив с собой пакет с одеждой для работы, Андрей зашел в служебные помещения и быстро сменил футболку на белую рубашку с погонами. На краю обширной площадки, чуть правее детского городка, ждал его старый друг и коллега: яркий детский паровоз о трех вагонах, с блестящими алюминиевыми накладками, с деревянными лакированными дверцами на шпингалетах, с разноцветными жестяными крышами и гордо поднятой к потолку трубой. Пора. Андрей поправил левый погон с вышитым логотипом российских железных дорог и щелкнул выключателем: зазвучали слащавые детские песенки.
День покатился своим чередом. По понедельникам детей немного, да и посетители чинят помехи движению только к вечеру, когда зачем-то приходят в торговый центр после рабочего дня. Управлять паровозом труда не составляло: электрик недавно сменил аккумулятор и перебрал всю механическую часть. Спереди, точно над красным отвалом, были прикручены лампочки поворотников, но в ярких коридорах их свет оставался незамеченным: Андрей сигнализировал о повороте, поднимая над кабиной воздушный шарик на палке то справа, то слева. Сегодня шарик ему выдали желтый. На шее болтался металлический свисток, который во время поездок приходилось сжимать в зубах, резкими звуками предупреждая зазевавшихся прохожих. Эти свистки отчего-то всегда приводили в восторг детей. Потому, должно быть, что из всей бутафории лишь они напоминали о настоящем локомотиве. Что ж, ощущение реального поезда должны создавать совсем другие звуки: храп, кашель, плач младенца где-то в середине вагона, тошнотворная музыка в плохих наушниках соседа. Запах мочи, сигаретного дыма, прелых перьев в старых подушках, немытых тел, куриной лапши. А в коротких перерывах, на станциях, горький не то деготь, не то мазут, свежий ледяной воздух зимней ночи, бесконечной ночи, когда он, надломленный, побежденный обстоятельствами, возвращался из Питера в Омск, сутки в поезде, да сутки, да сутки. В Тюмени напился пива с дембелями, которые каким-то чудом сразу же прониклись к нему уважением. Пьяный, взъерошенный, рассказывал им о беспомощности и вторичности философских концепций второй половины двадцатого века, они даже слушали меня, представляешь, с искренним интересом, а потом сержант подытожил: «Мощно» и достал из спортивной сумки первую бутылку водки.
– Яричек, Ярославичка, хочешь на паровозике покататься? Смотри, какой красивый паровозик! – и без перехода, другим голосом. – Мужчина, один раз в какую цену?
Дежурная улыбка, дежурный ответ. Сопящий пухлый Яричек – в пиджачке, в идеально отглаженных брючках в тон, в рубашечке с галстучком из-под воротничка, в сияющих ботиночках – с трудом забирается в вагон при помощи суетливой тучной матери. Колотит потной ладошкой по закрытой дверце:
– Алло, дядя, давай вперед, кого ждем?
Тронулись, от улыбки станет всем светлей, от улыбки в небе что-то там начнется… Ему только что запонок и зажима для галстука не хватает – в зеркале заднего вида Андрей прекрасно видел мальчика, по-барски развалившегося на сидении, вялая рука свисает из окна. Был ли я когда-нибудь одет так, хоть один день в жизни? Неважно подогнанная школьная форма, джинсы, пиджаки и свитера из секонд-хенда – отныне и присно. Даже сейчас в синих ковбойских штанах, донашиваю за каким-нибудь поляком. Отчего я вообще задумался об этом – мне что, обидно? Чушь какая. Папа много пил, а когда был трезв, декламировал стихи Окуджавы и Высоцкого, вслух читал мне лучшие книжки на свете. Мама тянула на себе семью одна после его смерти. До нее, впрочем, тоже. Не дотянула. Умерла в тот год, когда я защитился. Больше меня в Омске ничто не держало – уехал в Петербург.
Из-за поворота появилась пожарная машина, ярко-красная, в сиянии мигалок и всех фар, которые только могут гореть. За рулем, согнувшись в три погибели, сидела старушка, которую здесь все звали пожарницей. Увидев ее впервые за сегодня, Андрей, по обыкновению, учтиво коснулся ладонью козырька фуражки. Пожарница тепло улыбнулась и кивнула, не отрывая от руля морщинистых изможденных рук. Разъехались, в пассажирском отделении пожарной машины уже уснули два карапуза. Старушка была доктором биологических наук, имела допуск к работе с опасными вирусами. Руководила лабораторией где-то в новосибирском Академгородке, а потом ушла на пенсию под напором амбициозных и завистливых молодых кадров. В Омске у нее дочь, давно уже замужем. Не желая стеснять молодую семью, пенсионерка снимает комнату на окраине Нефтяников и зарабатывает здесь, катая детей. Дочь навещает ее регулярно: на день рождения, на восьмое марта и перед Новым Годом. Как-то раз Андрей, повинуясь чувству вины за чужую черствость, пригласил ее выпить чаю в местном кафе.
– Андрюшенька, ангел мой, – сказала тогда пожарница. – Моя бабушка училась в Смольном институте. И вот она как-то сказала мне: истинная вежливость состоит в том, чтобы не быть ни для кого обузой. Так и живу. Немного уже осталось.
