Спускаясь по гранитной лестнице, пропустила вперед стайку студентов-медиков. Спешат на лекцию после перекура, у входа в корпус больше нельзя, гоняют. Теперь по правую руку тянулись красивые старинные здания. Стоматологическая клиника медицинского университета, первая удаленная шестерка. Бар номер один, первый раз в хламину. Бар номер два, первый поэтический вечер. Бар номер три, первый… хм, нет, тогда уже не первый, до этого с Максом. Остановилась у пешеходного перехода. Чуть дальше справа, на Партизанской, наш знаменитый худграф. Камилла там училась. На верхних этажах окна большие, высокие. Пыльные залы с мольбертами, мы сидели с ней на подоконнике, свесив ноги над сырой улицей, передавали друг другу портвейн, ели сыр, любили. Тогда я еще не боялась высоты.
У Серафимо-Алексеевской часовни дрожал нищий, вложила в протянутую руку пять евро. На середине Юбилейного моста остановилась, облокотившись на перила. Водовороты мутной коричневой воды, даже на середине Омки торчат какие-то коряги, совсем обмелела. Йон любил гулять по этим перилам, ничуть не боялся сломать шею. Камилла всегда смеялась, когда он так дурачился, деланое равнодушие. А однажды призналась мне, ей было страшно за него. Каждый раз. Мост остался позади, поворот направо, в небольшой сквер на берегу, параллельно улице Лермонтова. За нестрижеными ивами угадывается мастерская по ремонту велосипедов, хипстерствующая фронда что-то подкручивает, улыбаясь в завитые усы. Там раньше был магазин гуманитарной литературы, да еще букинистика. Игорь Петрович отдавал все за копейки, только читайте, ребята, читайте. Свободными вас сделают только хорошие книги.
Пустые причалы проплывают мимо, один, второй, третий, четвертый. Холодный, никому не нужный бетон и металл. Нет больше кораблей, и не будет никогда: река для судоходства не годится. Квадратные проплешины с битым кирпичом зияют на месте билетных касс. Впереди стрелка – место слияния двух рек, откуда триста лет назад и вырос город. Путь к ней преграждает металлическая сетка. Табличка гласит, что дальше – опасная зона, потому что набережная может обвалиться и уйти в реку в любой момент.
Надела перчатки, примерилась – и ловко перелезла через забор. Вот она, Набережная с большой буквы. Вовсе не такая ветхая, скорее уж старинные постройки на противоположном берегу сползут в воду по весне. Участок, выложенный красно-серой тротуарной плиткой, плавно огибающий стрелку. Метрах в тридцати – слияние Омки и Иртыша, за поворотом – грузовой причал. Зябко, ветер пробирает. Трава на склоне еще зеленая, помню, как днями напролет валялись тут с Сирин и Джерси, близняшками из лицея неподалеку. Мы общались на равных и прочили сестрам великое будущее.
А справа – бетонный парапет, тот самый. Ко дню города его неизменно мазали известью, и с этого дня в начале августа начинался новый цикл, с чистого листа. Черным маркером по белому бетону – стихи, цитаты, диалоги, растянутые на недели. Идешь, читаешь, пишешь ответ, если есть, что ответить. Вернувшись на другой день, убеждаешься, что ты не одинок. Прочитан, оставил след в чьей-то памяти. Вот он, след: черный ангел крылатый играет на флейте. Что ты будешь делать, когда твой город превратится…
Никого вокруг. Я, как всегда, первая. Иду вдоль парапета, не то скрижаль, не то стена плача. Цой, Шевчук, Бутусов, Гребенщиков, Кинчев, Летов, Дягилева, Анчевская, Арефьева, Апрелева, Ященко – хватали, растаскивали на строчки. Петь русскую душу можно только на русском языке, простите меня за шовинизм и банальность. Они пели, рисовали и показывали нам – любого человека в любом уголке мира – через треснувшее зеркальце нашей больной поэтики.
Из-за поворота бесшумно и грациозно, как туманные мороки, вышли Йон и Камилла. Он высоченный, смуглый, с черной гривой, собранной в хвост. Она маленькая, с тонкими чертами, старая куртка Йона у нее на плечах как пальто. Он здоровается тихим красивым голосом и, смертельно устав, ложится на траву вперемешку с желтыми листьями.
– Ты в одной рубашке, куртку подложи, хотя бы, – возражает Камилла.
Йон останавливает ее, выставив перед собой длинную ладонь:
– Я никогда не мерзну, а на черном грязи не видно. Тем более, что я сейчас в Питере, а там по осени куда холоднее. Прошу тебя, надень куртку.
Камилла хмыкает и отходит к парапету.
– А ты как? – спрашиваю.
– Нормально, – она отвечает монотонно, ведя пальцем по строке на камне. – Недавно переехали с мужем из центра в Бейт-Шемеш, там спокойнее. Старший сын пошел в первый класс.
На траве рядом с Йоном сидели, пригорюнившись, Сирин и Джерси: первая вся в черном, на голове у второй цветастый растаманский берет. Молчат, как обычно. Джерси улыбается, Сирин что-то пишет в блокноте, брови домиком.
Невысокий веснушчатый Рольф с копной давно не стриженных рыжих волос утвердил на парапете тяжелый рюкзак, вздохнул и своеобычно проворчал:
– Так. Что-то я заебался.
– Ляг, отдохни, – предложил Йон другу, не поднимая головы.
– Да иди ты в баню, – дружелюбно огрызнулся Рольф. – Еды захватил кто-нибудь? Я из Москвы сюда пер, да еще под рюкзаком.
