Круг почета на площадке перед главным эскалатором – приехали. Андрей вылез из кабины и открыл пассажирскую дверь. Яричек лениво вылез из вагона и флегматично прокомментировал:
– Фигня. Тридэ круче.
Такие поездки следовали друг за другом почти беспрерывно, неотличимые друг от друга: по одному и тому же маршруту, мимо выученных наизусть вывесок, мимо фудкорта и супермаркета, мимо кофеен, стоек с мороженым и соками, мимо кресел простых и массажных, мимо пунктов подзарядки электроники, мимо… все мимо, Андрюха. Вспомни, ты с самого детства это делал: пытался наполнить мир глубоким смыслом. Ты реабилитировал пустопорожнюю скуку, ты в пять лет пахал адвокатом дьявола, имя которому – рутина. Так и здесь в первый месяц работы. Заклепки на лестнице ты расшифровал как загадочное послание алфавитом Брайля. В выходные пытался выследить членов тайного общества, которые подбрасывают странные книги на стойку книжного обмена. Придумал целую повесть про подростка, который каждый вечер приходит на открытую парковку и стоит там часами, неподвижный, глядит на расцвеченный огнями торговый центр. Разум страшится пустоты, отчаянно пытается заполнить ее хоть чем-то – но вот именно сейчас не худо бы заполнить желудок. Обед, прости Господи.
Андрей обесточил поезд, сбегал за своим пакетом и устроился в дальнем конце фудкорта, за крайним столиком. В пластиковом судке все было по-прежнему: гречка и дешевая безвкусная сосиска. Обед дополнил отлично заваренный сладкий чай в термосе – на всем могу экономить, но за хороший чай отдам последнее. Мрачно пережевывая холодную кашу и прихлебывая из крышки термоса, Андрей не голодным взглядом осматривал витрины с пиццей, лазаньей и лапшой. Неважно, что ты ешь. На нежирной каше, на сыром хлебе строились каналы и фабрики, тепловые станции и жилые дома. А еще раньше – пирамиды на горсточке овса или кукурузы, пшеничные готические соборы, рисовая великая стена. Сыпется и сыпется зерно из миллионов пыльных раздувшихся мешков в желудки рабов, голодных, офисных, полуголых, в набедренных повязках, белый верх черный низ, в полосатых робах, в бушлатах с номерами, в приличных итальянских костюмах с распродажи, нищих, оборванных, в глинобитных хибарах, купленных в ипотеку на выгодных условиях. Потом умирают, конечно, прорастают зелеными побегами маиса и бамбука, овса и ржи, зеленые злаковые поля их тел, их дел земных. Детьми прорастают.
– Не помешаю?
Перед ним стояла та самая девушка из супермаркета, отдел свежемороженых продуктов. Форменный жилет свернут, держит в руке, а в другой – поднос с маленьким кусочком пиццы и стаканом кофе. Андрей с сомнением оглядел десятки свободных столиков вокруг:
– Нет, конечно, не помешаете. У вас тоже обед, как я погляжу.
– Ага, – девушка радостно кивнула, села, и тут же принялась за еду. – Маша. А вы Андрей.
– Как вы…
– У вас бейджик с именем, – она сняла пластиковый колпачок с кофейного стакана и запустила его в урну. – Терпеть их не могу.
– Бейджики, колпачки на кофе или имена? – Андрей вдруг понял, что ему ужасно нравится эта девушка.
– Первое и второе. Хотя моя подруга назвала свою хомячиху Харли Квинн – и вот тут я уже в крошечном шаге от ненависти.
– Это все же лучше, чем пес Шерлок, поверьте.
– От породы зависит.
– Мопс.
– А, тогда прошу прощения. Усыпите этого человека, пожалуйста. Вы смотрели «Шоу Фрая и Лори»?
– Еще бы, очень его люблю. Даже пересматривал.
– Значит, сработаемся. Так, ну ладно, я побежала.
Маша встала из-за стола, надела жилет, подцепила поднос с недопитым кофе и коркой от пиццы, улыбнулась на прощание – и быстрым шагом пошла прочь, обратитесь ко мне за помощью. Андрей проводил ее взглядом. На столике остался чек из итальянского кафе с телефонным номером, написанным второпях.
После обеда время замедлилось. Андрей совершил еще четырнадцать рейсов, хотя их могло быть и двести – никакой разницы. Он учтиво подавал руку девочкам, чтобы те не споткнулись, выбираясь из вагона. Он с солидным видом пожимал руки мальчикам, спрашивая, понравилась ли им поездка. Он прохаживался вдоль поезда, зазывал пассажиров выученными наизусть фразами. Он управлял игрушечным электрическим локомотивом, маневрируя среди знакомых галерей торгового центра. Он даже не думал ни о чем, потому что всякая мысль теперь стремилась к окончанию рабочего дня и тому, что будет затем. Он терял спокойствие, сердился на себя, старательно подавлял волнение, сжимал челюсти и оглушительно свистел, пусть никакой необходимости в этом не было.
