В десять вечера торговый центр завершал работу, постепенно выпуская последних припозднившихся клиентов. Грохотали рольставни, магазины закрывались один за другим. Выходили уборщики, всадники верхом на самоходных полотерах, охранники расходились – кто покурить, кто отдыхать. Нет в мире ничего более скучного и бескомпромиссно заурядного, чем вечер понедельника, вдруг подумал Андрей. Казалось ли вам когда-нибудь, будто в важный, напряженный момент жизни вас сопровождает удивительно подходящая музыка, вторит каждому действию, подрагивает, резонируя от натянутых нервов? В голове у Андрея звучала странная аранжировка Майкла Наймана, «Сбой во времени». Из гаража служебного транспорта он притащил тяжелый прямоугольный сверток, спрятав его под сидением во втором вагоне поезда. Затем с удовольствием сменил рубашку с глупыми погонами на обычную одежду, сунул фуражку в пакет – и оставил все на крючке в подсобке, недалеко от комнаты отдыха охраны.
Широкая лента грузового эскалатора безжизненно мерцала отблесками уличных огней, в целях экономии половина ламп в галереях была погашена. Андрей подошел ближе и бросил на эскалатор монетку, затем без труда поднял ее: магнит не работает, полностью обесточено. Не спеша спустился по лестнице, идущей параллельно мертвой ленте. Справа гардероб, слева шеренга банкоматов, прямо – двустворчатая дверь, открыта настежь, доводчики зафиксированы так, чтобы не закрылась. Не подвел охранник, не забыл.
Андрей возвращается к поезду, включает двигатель, на этот раз тихо, без детских песенок. В голове, как пружина, разматывается аллегретто Наймана, струнные выводят повторяющийся мотив, и впервые за много лет приходит осознание глубокой правильности происходящего. Он аккуратно въезжает на грузовой эскалатор и медленно катится вниз, увлекая за собой три вагона, в одном из которых теперь хранится сменный аккумулятор. Освободившись из плена торговых залов, детский игрушечный паровоз – трогательный и уязвимый, как все лучшее в этом мире – спокойно и с достоинством следует под звездным небом вдоль края парковки прочь, к трассе. Андрей вдыхает прохладный воздух сырой осени с примесью дыма от близлежащих дач.
Маша уложила в тележку последнюю коробку с мороженым минтаем, десять минут до конца смены. Позвонили с незнакомого номера.
– Алло…
– Маша, здравствуйте. Это Андрей. Мне очень неловко, что все начинается так нелепо, но ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос, это важно: вы поезда любите?
У манякинского дома повернула налево, на улицу Красина, Сергей Иосифович с пьедестала холодно поглядел ей вслед, звезда Героя на пиджаке. Миновала двухэтажное кирпичное здание с датой «1914» на узком фронтоне и оказалась на задах Драмтеатра. Слева, на Петра Некрасова, сворачивала работу приемная комиссия медицинского университета, раньше здесь было училище, где преподавала бабушка. Помню пустую столовую: в белом шкафу хранилась куча стаканчиков из плотного картона, я играла с ними, как с конструктором. Строила стены и башни, пока бабушка, уже на пенсии, обсуждала с подругами жизнь и любовь Розы Гарсии.
Драматический театр пришлось обходить со стороны служебного входа, противоположное крыло окружал временный забор, который скрывал и двери камерной сцены, и якобы актерское кафе «Станиславский». Бутафория. А внутри совершенно хаотический лабиринт лестниц и низких коридоров, есть обшитая деревом шикарная гостиная, где за большим столом проводят читки. Оказалась в этом закулисье по работе, что-то шекспировское ставили в тот вечер, то ли «Бурю», то ли «Сон в летнюю ночь». Актер меня в темном коридоре очень напугал тогда – глаза навыкат, лицо длинное, белое-белое. Толстая маска грима скрывает морщины на плохой бугристой коже, вы не заблудились, милочка?
Вышла на улицу Ленина, через дорогу – музей Врубеля, там в подвалах, в уютных мастерских, работает реставратором моя одноклассница, все никак встретиться не можем. Рассказывала о памяти бумаги: если лист пролежал согнутым пятьдесят лет, его недостаточно расправить, нужно положить под пресс на те же полвека, заставить бумагу забыть, что она когда-то была согнута. А с людьми так же? Повернула направо, о чем-то задумался Ульянов, а в полусотне шагов Ленин в плаще смотрел вдаль, у ног его рассекали холодный туман скейтборды. Две стройные подружки покинули магазин английской книги и остановились у театральной афиши: благословенна будь осень в Сибири, благословен будь изобретатель приталенного пальто.
