– Беспримерно честен и никогда не врет. У него обостренное чувство справедливости, смириться с чем-то неверным, лживым он попросту не может. Американцы предлагали ему премию в миллион долларов за доказательство какой-то там гипотезы, так вот он отказался, вы представляете? Заявил, что его коллеги внесли не меньший вклад, поэтому принять деньги было бы нечестно. Я так думаю, он и от нобелевки откажется, если присудят. Имеет активную гражданскую позицию. Участвовал в пикетах и митингах. И совершенно неважно, что дело было в Омске и его никто не заметил. Важен, как он сам утверждает, принцип.
– Ну, как он вам? Великолепен, не правда ли? По вашим взглядам я вижу, вы хотели бы знать, кто это. О ком я тут столько рассказываю. О вас. Он – это вы. Цените себя, но прежде – цените друг друга. Жизнь в сказочно посредственном Омске – не клеймо, но и не индульгенция вашей апатии. Помните: в каждом из вас, абсолютно в каждом, есть что-то прекрасное, что-то вдохновляющее. Что-то, способное стать примером для других.
Все пассажиры смотрели на рассказчика, включая и маленького пьяничку на соседнем сидении. Тот проснулся под занавес, да и то, наверное, от сильной тряски. Он сфокусировал взгляд и промычал:
– А во мне?
– Что в тебе? – рассказчик наклонил к нему большое хрящеватое ухо.
– Во мне есть это… прекрасное?
– В тебе – нет. Ты, зёма, троглодит.
– Ох, бля, – пьяничка хотел было перекреститься, но не завершил жеста, рука бессильно упала на сидение. – Повезло-то как. Я уж думал было, что теперь придется соответствовать.
Ночью маме стало плохо, до крика болело в боку. Заподозрив аппендицит, Галка вызвала скорую. Помощи ждать попросту неоткуда. Муж на вахте, вернется через месяц. Сын сидит на кровати, трет кулаком глаз, пару часов назад лег игрун, ничего не соображает. Дочка напугана, готовится на всякий случай расплакаться: эмпатия четырехлетней. Мама стонет на кушетке под своим иконостасом, что врачи не успеют, и надо вызывать батюшку. Ее гнусный мопс лает, не переставая. Час ночи. Посреди всего этого сумасшедшего дома сидит на табурете Галка и ждет, когда дежурная бригада позвонит в домофон.
Двое рослых парней в синих робах прошли в зал, оставляя влажные следы тяжелыми ботинками. Осмотрели серый с прожилками вен мамин бок, заполнили бумаги и постановили везти ее в больницу. Галка, спотыкаясь о гнусного мопса и бесполезного сына, засуетилась, запихивая в первый попавшийся пакет тапки и полотенце. В темноте вместо маминого халата сунула мужнин. Прикрикнула на дочь, отвесила воспитательный подзатыльник сыну, закрыла дверь и выбежала на улицу, где в карете скорой помощи мама, закатывая глаза, молилась в голос.
Потом долго тряслись по темным закоулкам, вывернули на оранжевую от фонарей улицу Перелета и миновали шлагбаум. Ожидание в обшарпанном коридоре среди избитых колдырей, подтвердившийся аппендицит, такси до дома за всем необходимым, гнусный мопс, бесполезный сын, ревущая дочь, такси обратно, мама перекрестила Галку и загробным голосом прошептала, что прощает ей все. Не поблагодарила, впрочем: дочерний долг как само собой разумеющееся.
Обо всем этом думала Галка, возвращаясь с работы. Бессонная ночь, затянувшиеся утренние сборы, опоздала с дочкой в детский сад, воспитательница прочитала нотацию. Галка смиренно выслушала и на прощание послала эту мегеру к черту по-испански, а потом весь день в институте гадала, поняла ли ее воспитательница и нужно ли теперь искать другой садик. Отпросилась у шефа пораньше, надавила на жалость, забрала дочь, мегера была неожиданно приветлива:
– Я и не думала, что вы армянский знаете, это так чудесно. У меня муж армянин.
По дороге зашли в супермаркет. Вообще-то Галка терпеть не могла ходить по магазинам с детьми: те либо скучали, либо что-то канючили. Сегодня покупки прошли, на удивление, спокойно. Дочь молчала, загадочно думая о своем.
– Все в порядке? Ты не заболела? В садике не обижали?
– Нет, – отвечала дочь, серьезно глядя Галке в глаза.
Вернулись домой. В квартире пахло горелым, окно на кухне распахнуто настежь, осенний ветер трепал цветастые занавески. Гнусный мопс пукал на половике в своем углу. На плите стояло две кастрюли: в одной, судя по виду, пережигали уголь. Во второй кипели пельмени. Сын оторвался от компьютера и затараторил со всей поспешностью, на какую способен пятиклассник:
– Мам, ты на эту кастрюлю не смотри, это был первый блин комом, я потом ее сам помою. Ты лучше сюда смотри. Я сварил ужин на троих. Сейчас ты поешь и отдыхай, я же вижу, как ты замучилась с бабушкой… и с нами.
Галка уронила пакет на пол и расплакалась, обняв детей.
