В свободное время инженер Тимофеев снимал любительские фильмы о родном городе. Немые и черно-белые, они действительно впечатляли. Их автор был самоучкой и в языке кино двигался наугад, ведомый одной интуицией. Иногда он посылал свои картины на конкурсы, без особой, впрочем, надежды. Случилось так, что его последняя короткометражка неожиданно стала единственным российским фильмом, отмеченным жюри старинного мюнхенского кинофестиваля. Увидев в почтовом ящике письмо от оргкомитета с приглашением приехать для награждения, Тимофеев едва не расплакался. Неужели признали. Надменные немецкие буквы в коронах из точек выражали заверение в совершенном почтении с неловкой припиской: добираться до Мюнхена придется за свой счет.
Завкафедрой тепло поздравил, коллеги цокали языками: надо же, Юрка кино снимает, ты подумай! Давай, покажи им там, немцам, пусть знают наших. Поезжай обязательно.
– А на какие шиши? – чесал затылок Тимофеев, затягиваясь последней сигареткой у входа в институт. – У меня полторы тысячи на зарплатной карте и сорок тысяч долга по кредитке. Я даже до Москвы не доеду, какой там Мюнхен.
– Не переживай, Юрий Андреич, – важно отвечал завкафедрой, кивая пробегающим мимо студентам. – Замолвлю за тебя словечко наверху, попробуем выбить тебе денег на дорогу под соусом командировки. Но – смотри мне! – ехать надо непременно. Это, может, раз в жизни такое.
Тимофеев печально кивнул и поблагодарил начальника. Хороший человек. За своих горой.
На следующий день лаборантка, застенчиво улыбаясь, сообщила инженеру, что директор института ждет его у себя.
– Вам на три тридцать назначено, – по-московски протянула она и, зардевшись, уткнулась в компьютер.
В три Тимофеев нервно мерял шагами коридор напротив приемной директора. В три двадцать он осторожно вошел. Секретарша указала на стул:
– У Валерия Генриховича посетители. Вам на три тридцать? Очень хорошо, подождите. Десять минут еще.
– Может, мне погулять пока? Я могу, – робко предложил Тимофеев.
– Садитесь, раз пришли, – устало махнула рукой секретарша.
Через четверть часа из кабинета со смехом выкатились двое тучных холеных бородачей в дорогих костюмах. Директор шел следом, смеялся вместе с ними, пожимал руки, рассыпался в благодарностях. Когда посетители вышли, он обратил внимание на сникшего в углу Тимофеева.
– А!.. – начал он, протягивая руку и косясь на секретаршу.
– Юрий Андреевич, – подсказала она.
– Юрий Андреевич, ну как же. Наш ответ Спилбергу. Чудесно, проходите, дорогой, проходите.
Покровительственно придерживая Тимофеева под локоть, директор увлек его в кабинет. Массивный стол темного дерева, макбук, благородные кремовые обои, репродукции французских импрессионистов. Валерий Генрихович усадил гостя в кожаное кресло у стены и сам сел в такое же. Теперь между ними был журнальный столик, в его идеально чистом черном стекле отражались люминесцентные лампы на потолке.
– Дорогой мой Юрий…
– Андреевич.
– Андреевич, – благодарно подхватил директор. – Я просто потрясен. Это выдающееся достижение. Как вы смотрите на большое интервью в институтской газете? «Наш ответ Спилбергу» – звучит, правда?
– Да, конечно, – улыбнулся Тимофеев, нервно поглаживая свои растянутые на коленях джинсы. – Я дам интервью. Но, видите ли, меня пригласили на церемонию награждения в Мюнхен…
– Знаю, знаю, – покивал директор. – И с шефом вашим я говорил вчера. Но, дорогой мой, не взыщите: денег у института нет. Совсем.
Он замолк, бегающими глазами наблюдая за реакцией собеседника. Тимофеев, ожидавший подобного ответа, покорно ждал продолжения.
– Впрочем, – вновь заговорил Валерий Генрихович. – Я все понимаю и не могу вам не посодействовать. Скажем, две тысячи рублей. Оформим как материальное стимулирование профессорско-преподавательского состава, м?
– Спасибо, Валерий Генрихович, но… самый дешевый билет только до Москвы стоит четыре с половиной, – робко попробовал возразить Тимофеев.
– Да-да, понимаю, понимаю, – повторил директор. – А что, если так: две с половиной, а? Почти билет до Москвы. На грядущий Новый Год вам премию такую выпишем, а? За достижения в области кинематографии… э, нет… в области искусства в рамках внеучебной деятельности.
– Ей-богу, Валерий Генрихович… – Тимофеев уже думал вежливо откланяться, но директор воспринял начало фразы как желание продолжать торг.
– Хорошо, – решительно сказал он. – Три пятьсот на Новый Год – и я дарю вам вот этот Паркер с иридиевым наконечником.
На столик была выложена ручка, блестящая в свете ламп.
– Вы серьезно? – впервые за беседу голос Тимофеева зазвучал твердо. – Вы мне… ручку предлагаете?
– Да ну что вы, дорогой вы мой, – горячо возразил директор. – Не только ручку, но и три тысячи шестьсот рублей. И талоны на бесплатные обеды в нашей институтской столовой.
– Какие талоны? – воскликнул Тимофеев, теряя терпение.
Он вскочил. Директор покинул кресло зеркальным резким движением.
– У нас нет никаких талонов, – возмущенно сказал инженер. – О чем вы вообще? Знаете, я пойду, наверное.
И, робея от собственной смелости, Тимофеев добавил:
– Это сумасшедший дом какой-то.
