– За проезд оплачиваем, – сердитый взгляд из-под очков, глаза водянистые, бегают, ну что ж вы так.
Олег улыбнулся, протянул банковскую карту. Старушка несколько раз приложила ее, без видимого эффекта. Троллейбус дернулся и трубно просигналил, затормозив перед каким-то лихачом.
– Денег нет, ваша карта в стоп-листе. Платите наличными.
Я прекрасно это знаю, но и наличных нет.
– Да что вы говорите? Ох, это моя вина. Забегался, забыл денег на карту кинуть. Я тогда сейчас выйду – и сразу к банкомату. Простите, Бога ради.
Ложь, произносимая заученной скороговоркой пятнадцать раз на дню. Одну остановку все же проехал бесплатно. Медицинская академия, мерзнуть, ждать последнего момента, запрыгнуть в дальний от кондуктора конец салона, протянуть карту, соврать, выйти на Автодорожном, повторить. Давно я так перемещаюсь по городу? Летом все больше пешком ходил, погода позволяла. Гулял с утра до вечера, полный плеер аудиокниг. С удовольствием переслушал всего Ремарка, принялся было за Майринка, но там диктор не понравился. В начале сентября «Наутилус», это уж как водится. А потом сдохли наушники, то ли от холода, то ли от чего… Олег часто проводил спонтанное мысленное гадание. Он пробовал предсказать исход какого-нибудь пустяшного дела, и если преуспевал, значит, день благоприятен, и ничего слишком плохого произойти не могло. Например, мужчина заходит в подъезд, за ним медленно закрывается магнитная дверь: успею я ее поймать, или нет? Сейчас Олег подумал, высадит она меня на самой остановке или крикнет водителю открыть двери тут же?
– На, бери, – кондуктор протягивала ему грязноватый билет. – На полу нашла, обронил кто-то. Езжай, куда тебе надо.
– Спасибо… – Олег не верил.
– Ты на сына моего похож. Он тоже шебутной был у меня.
Не дожидаясь продолжения разговора, она медленно двинулась в обратный путь, качаясь в такт движению троллейбуса, перехватывая облезлые поручни. Что-то загудело в салоне, должно быть, включили печку. Олег скрестил руки на груди, втянул голову в ворот свитера и закрыл глаза.
У Аграрного университета он, вздрогнув, проснулся. Поежился. Щурясь от солнца, посмотрел в окно. Мощеная бетонными плитами аллея вела к учебным корпусам в окружении голубых елей. Помню, мы тут еще в студенческую пору деревья сторожили под Новый год, чтоб не спилил кто-нибудь себе домой. Патрулировали эти дорожки, на дворе черная ночь, фонари через один выбиты, не видать ничего. Одно спасение, компаниями ходили, грелись водкой, а от нее только в сон клонит, как всегда меня от крепкого. Олег выпрямился на сидении, холодный слизень никуда не исчез, даже наоборот, он словно раздулся больше прежнего. Случайно задел локтем пенсионера, который уселся рядом, пока Олег спал.
– Простите, пожалуйста.
– Бог простит, – хрипло ответил старик, не отрываясь от судоку.
Бог, как странно это слышать. Зайду тогда к Васе, все одно к одному. Надо прислушиваться к сигналам мироздания. Проводил взглядом садовую ограду за окном и покосился на толстую книгу в руках соседа. Страницы плохие, тонкие. Самураи. Наверное, эти судоку автоматически генерирует программа. И какой интерес тогда в разгадывании? Расставлять по местам цифры в одной из миллионов комбинаций. Еще раз. И еще. Новая страница. Тычет пальцем по квадратикам. Семь да четыре. Бумагомарательство. Как с дурной прозой. Серые листы, тот же ограниченный набор знаков, только вместо цифр буквы. Расставь, уж как сможешь, в верном порядке. Каждая что-то да означает. Нет, сидеть невозможно, отчего ж так ноет диафрагма? Олег поднялся, перешел в середину салона и встал у дверей. Телефон квакнул в кармане джинсов, прося электричества. Знаю, брат. Мне тоже поесть не мешало бы. Стараясь притупить голод, принялся оглядываться, изучать пассажиров. Хэм говорил, что бедность делает писателя зорким. Ну что ж, нищета превратила меня в экстрасенса.
Нестарая еще женщина в платке непрерывно трясет головой, словно отрицает все и вся. Болезнь, по сторонам не глядит, погружена в личный колодец, где мысли одни и те же, по кругу, по кругу. Девушка красивая в круглых очках, повернулась, вся шея в розовой сыпи, какая досада. Светловолосый мальчик держится за резиновую прокладку троллейбусного оконного стекла, возит носом и ртом по кукольным своим пальчикам, светящимся в утреннем солнце, красно-оранжевым, с белым ореолом, вот уж и руки убрал, прислонился лицом к пыльной черной резине, трется о нее, только что не облизывает. Бабушка, крашеная в рыжий, со страшными проплешинами на шишковатой голове, пристально смотрит на внука время от времени. Зачем смотреть, если не видит? Он разболеется потом. Ротавирус. Обвинят во всем пакетик сухариков, купленный на автовокзале. Выклянчил. Это все американцы нас травят, ух!
