— Что, Гунтрам, уже не терпится с утра пораньше? — фыркнул он. Я покраснел от злости: опять это проклятое слово! — О, да ты уже сердишься. Из-за ерунды.
— Не смей меня трогать, когда я сплю! Я не одна из твоих шлюх! — огрызнулся я, откидывая одеяло в сторону и выпрыгивая из постели.
— Ты так сильно крутился во сне, что пришлось тебя обездвижить. Признай, что ты спишь гораздо крепче, когда я тебя обнимаю, — небрежно заметил он.
Я побагровел от досады. Да, это правда, я очень неспокойно спал последние два года. Должно быть, дело в матрасе. Точно.
— Если бы ты немного потратился на улучшение жилищных условий своего персонала, матрасы были бы удобнее, и мне не так плохо спалось бы последние два года! — возмущенно крикнул я, отойдя в другой конец спальни, подальше от него.
— Должно быть, я задел твое больное место, раз ты такой злющий этим утром, — притворно вздохнул он.
Я уже открыл рот, чтобы сказать, какое «больное место» он задел (мне кажется, или это звучит двусмысленно?), когда в комнату с плачем ворвались Клаус и Карл, жалуясь, что нигде меня не нашли. Давясь рыданиями, они залезли в постель к отцу. Я почувствовал себя очень виноватым.
— Ш-ш-ш, Гунтрам здесь. Он провел ночь с папой, как в старые времена. Вот же он, — успокаивал их Конрад. Дети обернулись и увидели меня. Я всё еще был в пижаме, как и их папочка. Боже, как неловко!
Клаус бросился ко мне, я подхватил его и поцеловал, пытаясь скрыть смущение. Карл триумфально улыбался, сидя в отцовской постели.
— Ты не пришел завтракать, как обещал, — плаксиво протянул Клаус, теребя пуговицы моей пижамы.
— Я проспал, простите. Сейчас оденусь, и мы вместе пойдем вниз, — извинился я.
— Ты спал с папой? — спросил Карл, испытующе глядя на меня. Я онемел.
— Разумеется. Отныне Гунтрам будет спать со мной. Нам нужно приглядывать за ним, чтобы он не сбежал или не заболел снова. Гунтрам хочет дружить с папой, — сообщил Конрад детям, которые выглядели вполне довольными его решением. — Идите вниз, дайте нам одеться, чтобы мы могли все вместе позавтракать, а потом пойти гулять в лес, — закончил он, играючи ссадил Карла с постели и встал сам. Я был ошарашен его бесстыдством. Он использовал детей, чтобы заманить меня в ловушку, играя в какую-то свою извращенную игру. Какой же он все-таки гад!
Я так отвлекся на свое возмущение и попытки подавить мучительное желание ему врезать, что не заметил, как близко он стоит. Он взял Клауса у меня из рук, и я решил, что он хочет забрать его себе, но он поставил малыша на пол, обхватил мою голову ладонями и, не дав мне опомниться, глубоко поцеловал. Он увлеченно терзал мой рот, не оставив ни малейшего шанса вырваться. Я попытался отвернуться, но он сильнее сдавил мои щеки, заставив отказаться от этой идеи. Чтобы перехватить воздуху, мне пришлось приоткрыть рот, и в этот момент ублюдок засунул свой язык чуть ли не в горло, наслаждаясь моей досадой. Наши языки встретились. Не знаю, как долго это продолжалось, но я слышал смешки детей. Он прекратил поцелуй так же внезапно, как и начал, и отпустил меня. Мне пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Я никак не мог отдышаться.
Карл и Клаус засмеялись и убежали.
— Ты животное! Нет, ты чудовище! — завопил я. — Ты мерзавец!
— Снова привычные проклятья, мой милый? Значит, дело идет на лад. Прости, что пришлось прерваться, но ты возбудился, а дети слишком малы, чтобы на такое смотреть. Им было достаточно поцелуя: родители помирились, и им больше нечего бояться.
— Я возбудился?! Ты бредишь!
Его ладонь легла на мой пах.
— Один простой поцелуй, и у тебя уже эрекция, дорогой. Я бы сказал, что это называется возбуждением. Вполне ожидаемо…
Я ненавидел его за то, что он был прав.
— У всех молодых мужчин встает по утрам, — как можно небрежней сказал я. — Это абсолютно нормально и не имеет отношения к твоим неуклюжим поползновениям. А ты так стар, что уже, должно быть, забыл, что такое утренняя эрекция, — добавил я, надеясь, что он сейчас взорвется, и мы покончим с этим фарсом.
— Понимаю, — задумчиво сказал он. — Тебе так приспичило, что уже неважно, с кем? Ты вроде говорил, что предпочтешь прикосновение кобры моему? — поддел он меня.
— А у тебя встает только на членов моей семьи! — заорал я. — Ты больной! Всё, о чем ты можешь думать — как бы меня трахнуть, как ты это делал с моим дядей!
— Нет, дорогой, трахать, как ты выразился, твоего дядю — это словно объезжать чистокровного жеребца. Он был восхитителен в постели. Жадный и ненасытный. Он всегда хотел еще и еще — то, что надо, когда тебе двадцать. С тобой всё по-другому: мягко и осторожно — словно трахаешься с ягненком. Ты нуждаешься в послеоргазменных ласках и любишь, когда тебе шепчут нежности на ухо. А Роже любил погрубее, пожестче. Доминирование, власть — вот что там было. Ты не плох, но ты другой. Тебе никогда не достичь его уровня, — объяснял он. Мне захотелось его придушить.
Я ушел в ванную, слишком громко захлопнув за собой дверь, и из-за двери услышал, как он смеется. Ублюдок!
