Женщины Цезаря полностью

– Они не могут этого сделать! – театрально воскликнул Клодий. – Во-первых, тебя сначала надо судить, а потом уже выносить приговор!

– Действует senatus consultum ultimum.

– А какое отношение он имеет к вчерашнему собранию?

– Просто он пришелся кстати, – ответил Цезарь, покидая трибунал.

И пока он, в одной тунике, шел к Государственному дому, толпа сопровождала его. Квинт Цицерон занял место Цезаря в суде городского претора, но там никого уже не было. И за весь день так никто и не пришел.

Толпа на Форуме постоянно росла и по мере ее роста становилась опасной. На этот раз не видно было бывших гладиаторов, только множество уважаемых жителей города, свободно расхаживающих среди таких людей, как Клодий, Антонии, Курион, Децим Брут. А еще там были Луций Декумий с братьями из общины перекрестка. Много граждан, от второго класса до неимущих. Два претора, начавшие слушание уголовных дел, посмотрели на море лиц и решили, что знаки неблагоприятны. Квинт Цицерон собрал свои вещи и рано ушел домой.

Самым странным было то, что ночью никто не ушел с Форума, освещаемого множеством небольших костров. Если смотреть из окон домов, расположенных на Гермале, северо-западном склоне Палатина, это напоминало стоящую лагерем грозную армию. Впервые с тех пор, как голодные массы заполнили Форум в дни перед мятежом Сатурнина, люди, стоявшие у власти, поняли, как много в Риме обыкновенных людей и как мало – облеченных властью.

На рассвете Силан, Мурена, Цицерон, Бибул и Луций Агенобарб собрались на верхней ступени лестницы Весталок и увидели тысяч пятнадцать народу. Кто-то внизу, в этом ужасающем сборище, заметил магистратов и что-то крикнул, указывая на них. Океан людей начал вращаться, словно закручивая первый большой круг водоворота, и небольшая группа важных лиц инстинктивно отступила. Они понимали: увиденное скоро превратится в неостановимую пляску смерти. Затем, когда лица всех собравшихся были повернуты к ним, правая рука каждого, сжатая в кулак, взметнулась вверх и погрозила им.

– И все это из-за Цезаря? – дрожа, прошептал Силан.

– Нет, – отозвался претор Филипп, присоединяясь к ним, – все это из-за senatus consultum ultimum и казни граждан без суда. Цезарь – это последняя капля. – Он бросил на Бибула испепеляющий взгляд. – Какие же вы дураки! Неужели вы не знаете, кто такой Цезарь? Я – его друг, я знаю! Цезарь – единственный человек в Риме, которого вы не смеете даже пытаться уничтожить публично! Вы проводите вашу жизнь здесь, глядя на Рим сверху вниз, подобно тому как боги взирают на разгул чумы, а он всю жизнь проводит среди них, и его они считают своим! Едва ли в этом огромном городе найдется человек, кого он не знает. Возможно, лучше сказать, что все в этом огромном городе полагают, что Цезарь знает их. Улыбка, взмах рукой и радостное приветствие, куда бы он ни пошел, – и всем, а не только ценным выборщикам. Они любят его! Цезарь не демагог – ему и не надо быть демагогом! В Ливии людей связывают и оставляют муравьям на съедение. А вы, дураки, додумались расшевелить римский муравейник! Будьте уверены, убьют они не Цезаря!

– Я вызову гарнизон, – сказал Силан.

– Ерунда, Силан! Гарнизон уже там, с плотниками и каменщиками!

– Тогда что нам делать? Вернуть армию из Этрурии?

– Пожалуйста, если хочешь, чтобы следом за ней пожаловал Катилина!

– Что же нам делать?

– Идите по домам и заприте двери, почтенные отцы, – сказал Филипп, отворачиваясь. – Лично я именно так и поступлю.

Но прежде чем кто-то смог найти в себе силы последовать его совету, раздался страшный рев. Лица и кулаки, обращенные к лестнице Весталок, развернулись в другую сторону.

– Смотрите! – взвизгнул Мурена. – Цезарь!

Толпа раздвинулась перед Цезарем, образуя коридор от Государственного дома. Цезарь был одет в простую белую тогу, он направлялся к ростре. Он словно не замечал оглушительной овации, не смотрел по сторонам, и когда он взошел на платформу оратора, то не сделал ни одного движения, которое наблюдатели на Палатине могли бы классифицировать как поощрение масс.

Когда Цезарь заговорил, мгновенно все стихло. Силан и остальные, теперь стоявшие с двадцатью магистратами и с сотней сенаторов, не слышали слов. Цезарь говорил почти час, и по мере того, как он говорил, толпа успокаивалась. Потом он распустил их движением руки и улыбнулся так широко, что блеснули его зубы.

Онемев от удивления, аудитория наверху лестницы Весталок смотрела, как огромная толпа стала расходиться, устремилась в Аргилет, растеклась вокруг рынков, по Священной дороге к высоте Велия и далее, в другие районы Рима. Все явно обсуждали речь Цезаря, но больше уже никто не сердился.

– Как принцепс сената, – высокомерно сказал Мамерк, – я созываю сенат в храме Юпитера Статора. Это подходящее место, ибо Цезарь остановил явный бунт. Немедленно! – рявкнул он, резко повернувшись к съежившемуся Силану. – Старший консул, пошли своих ликторов за Гаем Цезарем, раз ты посылал их, чтобы снять его с должности.