Когда Цезарь вошел в храм Юпитера Статора, Гай Октавий и Луций Цезарь приветствовали его аплодисментами. К ним постепенно присоединялись остальные. Даже Бибул и Агенобарб вынуждены были хотя бы сделать вид, что тоже аплодируют. Катон прятался.
Силан поднялся со своего места:
– Гай Юлий Цезарь, от имени сената я хочу поблагодарить тебя за мирное разрешение крайне опасной ситуации. Ты действовал очень корректно и заслуживаешь похвалы.
– Какой ты зануда, Силан! – крикнул Гай Октавий. – Лучше спроси этого человека, как он добился своего! Мы же все умрем от любопытства!
– Сенат желает знать, что именно ты говорил, Гай Цезарь.
Все еще в простой белой тоге, Цезарь пожал плечами:
– Я просто сказал им, чтобы они разошлись по домам и занялись своими делами. Они ведь не хотят, чтобы их считали нелояльными, неуправляемыми? О чем они думали, когда собрались в таком количестве – и все из-за простого претора, на которого наложили взыскание? Я сказал им, что Римом управляют компетентные люди и все будет хорошо и впредь, если они наберутся терпения.
– А за простыми словами скрывается угроза, – шепнул Бибул Агенобарбу.
– Гай Юлий Цезарь, – очень официально сказал Силан, – надень свою
Никто не поднял голос в знак протеста в храме Юпитера Статора.
– Что я тебе говорил? – сказал Метелл Сципион Бибулу, покидая собрание сената. – Опять он нас побил! А мы что сделали? Только потратили уйму денег, нанимая гладиаторов.
К ним подбежал Катон, запыхавшийся, какой-то потрепанный.
– Что? Что было? – спросил он.
– А что с тобой? – спросил Метелл Сципион.
– Я был болен, – коротко объяснил Катон.
Бибул и Метелл Сципион поняли его правильно: эту ночь он провел с Афинодором Кордилионом и с бутылкой вина.
– Как обычно, Цезарь взял верх, – сообщил Метелл Сципион. – Он отправил толпу по домам, и Силан восстановил его в должности. Судебного слушания в суде Бибула не будет.
Катон буквально завизжал, да так громко, что последний еще не ушедший сенатор вздрогнул. Катон повернулся к одной из внешних колонн храма Юпитера Статора и бил по ней кулаком до тех пор, пока несколько человек не схватили его за руку и не оттащили от колонны.
– Я не успокоюсь, я не успокоюсь, я не успокоюсь, – все повторял он, когда они вели его по Палатинскому спуску, через поросшие лишайником ворота Мугония. – Я уничтожу его, даже если для этого мне придется умереть!
– Он как феникс, – мрачно проговорил Агенобарб. – Восстает из пепла с каждого погребального костра, на который мы его кладем.
– Однажды он не восстанет. Я – с Катоном! Я не успокоюсь, пока он не будет уничтожен, – поклялся Бибул.
– Ты знаешь, – молвил Метелл Сципион задумчиво, глядя на распухшую руку и кровоточащее лицо Катона, – от Цезаря у тебя ран больше, чем от Спартака.
– А ты, Сципион, – свирепо сказал Гай Пизон, – напрашиваешься на взбучку!
Январь близился к концу, когда с севера пришло долгожданное известие. С начала декабря Катилина двигался к Апеннинам, но между ним и адриатическим побережьем оказались Метелл Целер и Марций Рекс. Все пути из Италии были отрезаны. Катилине придется остановиться и дать сражение – или сдаться. Сдача была немыслима, поэтому Катилина все поставил на кон в одном сражении в узкой долине возле города Пистория. Но Гай Антоний Гибрида не стал сражаться. Эту честь он предоставил военному человеку Марку Петрею. О, как болит его палец! Гибрида ни разу не покинул безопасную, уютную палатку командующего. Солдаты Катилины дрались отчаянно. Свыше трех тысяч мятежников решили лучше умереть на месте, чем сдаться. Так же поступил и Катилина, убитый с серебряным орлом в руке, когда-то принадлежавшим Гаю Марию. Люди говорили, что, когда его нашли среди тел павших, на его лице застыла сияющая улыбка – такая знакомая всем, от Катула до Цицерона.
Больше не осталось никаких причин для чрезвычайного положения.
В феврале начались суды. На этот раз не предвиделось ни казней, ни немедленных ссылок. Сенат решил организовать специальный суд.
