– Мне нравится выражение вашего лица. – Джоселин Багеналь пододвинула на место несколько книг. – Здесь все организовано гораздо лучше, чем в остальном доме, да? Напомните, что мы ищем.
В комнату незаметно пробралась одна из собак, но даже это не могло омрачить воодушевление Данбара.
– Существа из зеркального стекла, прикосновением способные превращать вещи и тела в серебро. И способы защищаться от них. У моего друга была весьма неприятная встреча с такими существами.
– Встреча? Любопытно!
Данбар уловил в голосе мисс Багеналь легкое сожаление оттого, что с ней еще не приключалось ничего подобного.
– Свет мой, зеркальце, скажи… – пробормотала она. – Нет, пожалуй, вряд ли… Но кажется, я знаю, где нам их искать. Вы ведь, помнится, называли еще какое-то ключевое слово… Не «ольховые эльфы»?
Данбар кивнул. Библиотекари… Ему не попадалось еще ни одного с плохой памятью. У него была теория, что слова липнут к их сознанию, как мухи на липкую ленту.
– Отец короля Артура… мы ведь говорим об этой особой разновидности эльфов?
– Именно так.
Джоселин Багеналь с сомнением оглядела стеллажи:
– Это самая забытая из всех историй. Боюсь, мои книги для этого недостаточно древние. И все же… давайте попробуем.
Никакой лжи. Джекоб не забыл ни данного Лиске обещания, ни той ночи, когда его давал. Но помнил он и комнату Синей Бороды, и Лискино серебряное лицо. Царская кунсткамера – не избушка Бабы-яги, но дело могло принять опасный оборот. Он не мог смириться с мыслью, что опять будет бояться за нее – даже если самому придется рисковать головой ради ее любовника.
Вечером он подмешал ей снотворное в гороховое пюре, которое повар Барятинского подал к фаршированным фазанам. Аптекарь заверил, что Лиска проспит не меньше двадцати часов без всяких последствий. Если так, то Борзой будет на свободе еще до того, как она проснется, – или всех их схватят, а может, и убьют вместе с ним. Признаться, второй вариант Джекоб считал наиболее вероятным.
Его смущало и то, с каким азартом Ханута и Сильвен готовились к своей роли в ночной спасательной операции. Всего в нескольких улицах от царской кунсткамеры находился парк с концертным павильоном, где проходили концерты для высшего общества Москвы. Значит, анархисты вполне могли устроить там очередной поджог: их многочисленные группы регулярно что-то поджигали в городе. Павильон стоял в глубине парка, и можно было надеяться, что огонь потушат прежде, чем он доберется до близлежащих домов.
Сильвена так окрыляла роль анархиста, что он попросил конюхов Барятинского записать для него все лозунги, какими когда-либо пачкали стены в Варягии. Один из них Сильвен собственноручно намалевал на стене хозяйского свинарника. Когда Джекоб застал его за этим занятием, канадец, буквально лопаясь от гордости, перечислил ему все дома в Нью-Йорке, где увековечил свое имя. Сильвен Калеб Фаулер был полон сюрпризов.
Они с Ханутой договорились, что роль поджигателя возьмет на себя Ханута, а Сильвен распишет лозунгами памятники в парке и несколько близлежащих домов. Джекобу пришлось выслушать подробнейшее повествование Хануты о том, как однажды пьяный посетитель подпалил его деревянный протез и насколько безопаснее будет разводить огонь металлической рукой. Оставалось только надеяться, что все они переживут эту ночь. Дожидаясь наступления темноты, Джекоб не раз пожалел о том, что не успел ступить с Лиской на ковер-самолет до того, как Борзого схватили.
Джекобу было не впервой проникать в хранилище магических вещей. В виенскую кунсткамеру он пробрался благодаря слизи улитки, любого делавшей невидимым. Еще в коридоре барятинского особняка он спросил Людмилу Ахматову, нет ли таких улиток в Москве, но она лишь сочувственно улыбнулась и шепнула, что принесет кое-что получше. Кроме того, карлица пообещала взять на себя гоильского шпиона, по-прежнему постоянно дежурившего у дворца Барятинского.
Лиска легла спать уже несколько часов назад – снотворное подействовало быстро, – а небо этой летней ночью все еще оставалось светлым, когда слуга, тысячу раз извинившись, передал Джекобу полученную еще утром телеграмму от Данбара.
