Щенок все неугомоннее следовал за Феей, и Неррон не сомневался, что причиной тому Шестнадцатая. Уилл постоянно искал ее взглядом. Неррон воображал, как она превращает Щенка поцелуем в серебряную статую, хотя мысль о том, чтобы переплавить своих зеркальных сторожей в серебряные ночные горшки, нравилась ему куда больше.
Нефрит.
Всему виной нефрит.
Неррон понимал, что по-прежнему трепещет, видя его, хотя нефритовый гоил, о котором он мечтал ребенком, мало походил на простодушного юнца, который скакал перед ним. Его нефритовый гоил топил Ониксов в водах их подземного озера так, как они поступали со своими незаконнорожденными детьми. Ребенком Неррон с таким самозабвением предавался этим мечтам, что искал полоски нефрита на своем лице. Какие же все-таки дети сентиментальные дурачки! Жизнь быстро выбила у него из головы эти мечты. Она научила его презирать собственную кожу и сердце, не доверять историям с хорошим концом и героям, спасавшим его или мир. Но теперь, с тех пор как он увидел нефрит, в нем говорили ровно те исполненные благоговения иллюзии. Как жаль, что в этой забытой гоильскими богами стране нет ведьм-деткоежек: они изгнали бы их из него одной чашей крови!
Когда остановились напоить лошадей – единственная причина, по которой они еще делали остановки, – Неррон не в первый раз увидел, как Щенок достает из бездонного кисета арбалет. Он натягивал стеклянную тетиву так непринужденно, словно обладал силищей людоеда. Неррон гадал, в чем тут дело – в нефрите или в том, что волшебное оружие действует по собственной воле. Щенок прицелился в дерево – и попал. Похоже, арбалету действительно хорошо в его руках.
Словно его сделали специально для него.
Проклятье.
Лошадь Неррона подняла мокрую морду от воды – услышала, как он осыпает себя всеми мыслимыми и немыслимыми ругательствами, какие только кричали вслед бастардам на земле и под ней.
Послание для Феи…
А он еще называл Щенка простачком!
Неррон огляделся. Хотя к черту! Пусть себе зеркальцы знают, что он видит их насквозь. И без того стыдно, сколько времени ему потребовалось, чтобы все понять. Он потянул лошадь от воды.
Щенок вырезал из ствола засевшую там стрелу.
– Ты должен ее убить, так? – Неррон схватил его за плечо и прижал к дереву. – Все ложь, дело вовсе не в нефрите.
Глаза Уилла покрылись золотыми пятнами.
Неррон схватил руку, которой тот сжимал стрелу:
– Полагаю, для арбалета ее бессмертие не проблема. Но ты что, забыл казаков? Даже если ты успеешь пристрелить ее прежде, чем она убьет тебя, – что, если она заберет с собой нефрит?
Щенок вырвался:
– Надеюсь, она его заберет.
– Что?! Да нефрит – это лучшее, что было у тебя в жизни. – Неррону хотелось расквасить это мягкокожее лицо, чтобы вернулся камень, но тут появились они. Его стеклянные сторожевые псы. Выглядели они неважно. Кора нарастала быстрее, чем они успевали ее соскрести.
– Оставь его.
Шестнадцатая. Шестнадцатью десять лиц, и все как одно одержимы Щенком. Интересно, ей нравится нефрит? Или девушке больше по вкусу мягкая человеческая плоть?
Щенок тоже пожирал ее глазами. Да ешь на здоровье!
Семнадцатый шагнул к гоилу. На коже у него запеклась его похожая на бесцветный мазут кровь (если это действительно кровь). Перестарался, отдирая кору.
– Проваливай, каменнокожий! Ты ведь сам сказал, что он найдет Фею и без тебя. Ты ему больше не нужен.
Да неужели? Щенок никогда еще не нуждался в нем так, как сейчас! Он все еще стоял со стрелой в руке. Арбалет здорово посеребрил ему мозги. Арбалет и Шестнадцатая.
– В самом деле? А кто не допустил, чтобы его пожрало воронье? – Неррон так близко подступил к Семнадцатому, что видел в его глазах свое отражение. – Погоди, дай подумать… По-моему, я! И никуда я не уйду. У нас уговор.
Неррон пытался понять, отчего у Семнадцатого такая свирепая улыбка: такую он украл или свирепости добавляло серебро?
– Ах да! Зеркала. Поверь, лучше тебе их не видеть. Как и тех, кто ожидает за ними. – Человеческий облик сидел сейчас на Семнадцатом криво, как плохо закрепленная маска.
– Мы же тебя еще не убили, каменнокожий. Считай, что в расчете. – Шестнадцатая встала рядом с братом, чтобы придать его угрозе больше убедительности. – Разве ты нашел Фею? Нет. За что же ты требуешь вознаграждения?
Грязное зеркальное отродье.
Бастарду донельзя надоело быть обманутым. Лгать, мошенничать, обирать. Если кому-то и позволено это делать, то только ему.
– Я найду ее! – сказал он. – А уговор есть уговор.
На пальцах Шестнадцатой проклюнулись стеклянные шипы.
Но он не мог. Не на шутку разозлился. Проклятый гнев! И гордость. Ее часто втаптывали в грязь. Слишком часто.
Шестнадцатая с радостью предвкушала, как превратит его в глыбу металла. Это было видно по ее лицу. Она была одержима этим желанием почти так же, как Щенком. Серебряный гоил.
