– Какой же ты урод… – Шестнадцатая не сводила с него зеркальных глаз, словно хотела, чтобы он увидел в них доказательство. – Как и весь этот мир. Надеюсь, они сделают его красивее, когда вернутся.
Она прижала ладонь к груди Неррона, у самого сердца. Проклятье, как же это больно! Он оттолкнул ее, но она схватила его за руку, и на коже у него проступили серебряные оспины.
– Что ты делаешь? Отпусти его. – Щенок дернул ее за плечо.
Она посмотрела на него, как ребенок, которого отругали. А Семнадцатый вытаращился на руку Неррона – похоже, поразился, что она не превратилась в металл.
Стоя рядом с лошадью, Неррон не поворачивался к ним спиной.
«Да исчезни, исчезни, каменнокожий, – насмехался взгляд Семнадцатого. – Пока я не посеребрил тебя основательнее, чем сестра. И молокосос не защитит тебя».
Не защитит. Но он попытался.
А дождь будет лить и дальше, и однажды Бастард скормит их костру.
Не спуская с них глаз, он вскочил в седло. Щенок не пытался его остановить, однако, когда Неррон оглянулся, тот все еще смотрел ему вслед.
Вскоре они вновь отправились в путь, и, как только скрылись из виду, Неррон двинулся за ними. Щенок оставлял четкий след.
Да, он попытался его защитить. Но при этом позволил своим ангелам-хранителям прогнать Бастарда, словно бродячую собаку. Он вспомнит об этом, когда нефрит опять заставит его расчувствоваться.
Почему он думал, что все произойдет ночью?
Олень явился, когда солнце стояло еще высоко. Фея спала под своей сетью, лошади паслись под деревьями, а облучок пустовал. Днем Хитира предпочитал облик мотылька.
Он этого не допустит. Доннерсмарк твердил эти слова, как мантру, с тех пор, как ушел от деткоежки. Он победит. В конце концов, сражаться он привык. Не впервой ему даже то, что противник засел в нем самом. Любой солдат знаком с животным у себя внутри. Сколько раз по его милости Доннерсмарк, трясясь, валялся на коленях. Изгонял его из себя криком, бежал от него, топтал или топил в чужой крови. И всегда его побеждал. Но то, что он принес с собой из дома Синей Бороды, не оставляло ему времени на крики.
Оно прорвалось с той же силой, с какой когда-то в него вошло. Даже боль была похожей. Казалось, рога, тогда разорвавшие ему грудь, теперь наносят удары изнутри, и, не успев понять, что случилось, Доннерсмарк, запрокинув голову, затрубил на весь лес. И в тот же миг имя его потеряло значение, как и мундир, который он когда-то носил. Он потерся новыми рогами о ствол, соскребая с них кожу, и взглянул на темную сеть, висевшую между деревьями брошенным покровым ночи. Олень, некогда имевший имя, даже забыв все остальное, знал, кто под ней спит. Она оставалась последней нитью, связующей его с тем, кем он был прежде. Исчезая за деревьями, воспоминания о ней он взял с собой.
И почему прятаться нужно непременно в квартире, которая находится в подвале? В помещениях под землей Джона до сих пор охватывала паника, и сейчас сдерживать ее удавалось, только вспоминая о железной камере, где он провел последнюю неделю (или две? Время течет так быстро).
Через забранное решеткой окно сюда хоть немного попадал свет, зато в тесных комнатах отвратительно воняло скипидаром и масляными красками. Укрытием им служила мастерская одного иконописца. Не слишком, видно, успешного, если своим требующим света ремеслом он занимался в подвале.
Их освободители опять обсуждали возможные варианты бегства из города. Джон не понимал по-варягски, но в разговоре они то и дело переходили на альбионский, поскольку один из них точно был из Альбиона. И то, что Джон улавливал по этим обрывкам, отнюдь не облегчало дурноты, которую вызывали подвал и скипидар. Очевидно, царь поднял по тревоге весь город, и без специального разрешения полиции невозможно было ни въехать в город, ни покинуть его. В домах проводились обыски, перегораживались улицы…
Его найдут и расстреляют!
Напрасно Джон напоминал себе, что часто так думал, а в результате всегда легко отделывался. Появились обычные симптомы. Одышка, учащенное сердцебиение, потливость. Врач из карликов, которого пригласили для его сокамерника, и не думал скрывать, насколько нелепыми ему кажутся эти жалобы. Как он смеет смотреть на него с таким презрением, гномья чума на его головенку?! Карлики… От них гоилы получали почти все сырье, необходимое для производства разработанного Джоном оружия. Они были основными поставщиками даже в Альбионе. Немало бесконечных часов провел Джон, упорно торгуясь с ними о ценах и сроках доставки. У них было больше шахт и рудников, чем у Альбиона и Лотарингии, вместе взятых, и фактории даже в самых отдаленных колониях. «Богат как карлик» – крылатое выражение в этом мире. И карлики любили указывать на то, что, в отличие от конкурентов человеческого рода, этим богатством обязаны не работорговле. Тем не менее Джон их недолюбливал. И его отношения не изменило даже то, что двое из них приняли участие в его освобождении.
