Она искала в комнате Джекоба какое-нибудь сообщение от него, но обнаружила только раскатанный ковер на полу – напоминание о том, что им скоро покидать Москву. На несколько нереальных мгновений Лиска представила себе, как бы все было, если никуда не поехать, оставить охоту за сокровищами, переселиться в квартиру Орландо, называть какое-то место своим домом. Но хочет ли Орландо такой жизни? Гусак и лисица… От него тоже никаких известий. Последнее, что Лиска слышала: ему пришлось уехать на несколько дней по какому-то секретному поручению.
Она не могла оторвать глаз от ковра. Дальше. Все дальше и дальше в их с Джекобом многолетнем бесцельном путешествии.
Когда остальные не вернулись и после обеда, Лиска, вместо того чтобы сидеть без дела и ждать известий от Джекоба, решила осмотреть одну московскую церковь, о которой ей рассказывал Орландо. Церкви Москвы сильно отличались от скромных каменных церквей ее родины. Бог в них казался теплым, как окружавшее его золотое сияние, хотя его святые строго смотрели со стен темными глазами. Бог, который так любит окружать себя золотом, должно быть, благоволит искателям сокровищ. Лиска вышла за ворота, чтобы подозвать дрожки, но увидела скопление карет, а все люди вокруг напряженно вглядывались в небо. Заметив группу туристов из Лотарингии, Лиска обратилась к ним на их родном языке, и они оказались очень словоохотливы. Гувернантка из Лютеции видела летающего над городом волка, а сборщик налогов из Калиаса посоветовал Лиске заткнуть уши, если услышит крик птицы с головой женщины.
Что же случилось, пока она спала?
Лиска вернулась, чтобы расспросить конюхов, и ей навстречу вышел швейцар с письмом для нее. Конверт был маленький, какими обычно пользуются карлики, но почерк на нем, без сомнения, принадлежал Джекобу.
Лиска заперлась в своей комнате и вытащила из конверта лист бумаги. Джекоб писал о всяких пустяках, и это говорило о том, что настоящее сообщение невидимо. Существовало много способов писать невидимые послания, а у Джекоба всегда было при себе соловьиное перо. Сообщение проступило сквозь написанные слова, словно его вышили другой нитью, стоило Лиске прошептать заклинание, делающее чернила видимыми:
В первых строчках послания Джекоб признавался Лиске, что подсыпал ей в гороховое пюре снотворный порошок. Обычно он врал очень складно, а тут многое было перечеркнуто и написано заново… Может, поэтому Лиска и поверила, что он и правда просто хотел ее защитить. Она читала дальше, и в душе ее боролись друг с другом страх, гнев и любовь: страх за Джекоба, страх за Орландо, гнев за то, что у обоих были от нее секреты. Но сердце откликалось любовью на то, что Джекоб пытался скрыть даже за невидимыми словами: на его ревность, которой он сам стыдился, на его намерение спасти Орландо ради нее, хотя сам, вероятно, с куда большей радостью пристрелил бы его, и на любовь… столько любви, что ей приходилось стирать собственные слезы, пока буквы не расплылись в чернильные пятна. Эта любовь звучала во всех его извинениях и объяснениях с такой мощью и силой, что ее уже было не спрятать. Разумеется, просил Джекоб и о помощи. Она должна была помочь ему обмануть Орландо. Как всегда, он требовал слишком многого.
Лиска запомнила названное Джекобом место встречи, время, а вот указание сжечь письмо не исполнила. Решила сохранить его на те случаи, когда ему опять вздумается более тщательно скрывать от нее себя и свой характер.
Трогательно было видеть ошеломление на лице Барятинского, когда Лиска сообщила ему, что им нужно срочно уехать по заданию царя. Князь приказал слугам упаковать нехитрое имущество Хануты и Сильвена в самые лучшие свои чемоданы, и Лиска испытала невероятное облегчение, что слуги не обнаружили в их пожитках вещей хозяина. Барятинский предложил Лиске своего личного кучера (в отличие от царя автомобили он ни в грош не ставил) и очень расстроился, услышав, что о транспорте Джекоб уже позаботился. Доставленного из кухни по его приказу провианта хватило бы на кругосветное путешествие. Хлеб, закуски, кулебяка, блины… слова казались такими же аппетитными, как сами блюда. Они до конца дней будут напоминать ей о том времени, когда она была по-настоящему счастлива.
