Да, кому, как не ей, это знать. Но если она и дальше будет оберегать его, в конце концов это разобьет ей сердце.
Орландо уже стоял на ковре, изучая узор. Возможно, он обнаружил скрытые в нем слова, но ничего не знал о воспоминаниях, которыми наполнил ковер Джекоб. Как скоро он заметит, что они летят не в Альбион? Гусак наверняка ориентируется по звездам не хуже лисицы.
Людмила с волколаком завели на ковер четырех лошадей. Брюнель разглядывал ковер с недоверием. Похоже, ему было бы спокойнее лететь на одном из своих самолетов. Лиска никак не могла понять, как к нему относится. Такое случалось нечасто.
Ковер был мягкий и одновременно упругий. Как покрытая мхом галька в русле реки. Заходить на него нужно было не торопясь, чтобы дать ему привыкнуть к своему весу. «На них нужно опускаться на колени, как для молитвы, – объяснял как-то Лиске один старик в Магрибе, с четырехлетнего возраста ткавший ковры вручную, пальцами завязывая пестрые узелки. – У них у всех есть душа, и они требуют уважения и веры в их способность подниматься в воздух вопреки земному притяжению. Без этой веры они что половики для вытирания ног у двери».
Джекоб все еще стоял рядом с Ханутой. Наконец он обнял старика так, словно и не собирался отпускать. Никто не был достоин называться его отцом больше, чем Альберт Ханута. Брюнель наблюдал за обоими с каким-то странным выражением лица.
Людмила права: им пора было отправляться.
Орландо опустился на колени рядом с Лиской, и ей было от этого очень хорошо. До сих пор казалось нереальным, что он стал настолько родным, хотя она по пальцам могла перечесть дни, проведенные вместе. На его ладонях темнели ожоги, на шее остались следы удушения, а в глазах читалась усталость, какой Лиска прежде не видела. Орландо сжал ее пальцы в своих, и она ответила на пожатие, но жест отдавал предательством, и она стала искать взглядом Джекоба.
Тот, помедлив долю секунды, опустился на ковер так далеко от них, насколько позволял узор. Сердце у Лиски разрывалось.
Ханута, отступив к Сильвену, и впрямь смахнул с небритой щеки пару слезинок. Волколак кивком призвал Брюнеля сесть, и тот лишь теперь опустился на ковер. Людмила подняла глаза к небу, но если крылатые царские шпионы их где-то и высматривали, то не над Парком Привидений.
Джекоб прочитал скрытые в узоре слова, и по ковру пробежала дрожь. Лиса тоже разбиралась в таких узорах и вторила ему шепотом:
Ковер поднялся в воздух так мягко, как призывал его голосом Джекоб. Даже лошади не встрепенулись, когда он оторвался от земли и стал набирать высоту. Людмилу и волколака, Хануту с Сильвеном и мертвецов в Парке Привидений поглотила ночь.
Орландо растянулся на ковре и закрыл глаза. Когда огни Москвы остались позади, он спал, а Брюнель не разбирался в звездах, которые могли бы выдать ему, что Джекоб направил ковер не в Альбион.
По мнению Хентцау, люди ничем так наглядно не демонстрировали, насколько абсурден их род, как своими кладбищами. Зарывать истлевающие останки в деревянных ящиках, подверженных разложению так же, как их содержимое, в то время как камни и статуи на могилах оплакивают бренность их плоти – что может быть нелепее? Намного достойнее смерть у гоилов. Аллеи под землей обрамлены головами их героев, нисколько не изменившимися, каменными что в жизни, что в смерти. Тела они оставляют там, где нашла их смерть, чтобы те вновь воссоединились со скалой или землей, их породившей… Вот каким должен быть конец.
Они зашли на кладбище, с территории которого, если верить иконописцу, освободители Брюнеля собирались тайно переправить его из Москвы. По лицам своих солдат Хентцау видел, что они испытывают те же неприятные ощущения, что и он. Чурак так и не смог объяснить, почему выбрали именно это кладбище, однако клялся, что заправлявший всей операцией волколак не раз называл местом встречи именно его.
Хентцау предполагал бегство по какому-нибудь подземному ходу – самое очевидное предположение для любого гоила – или в карете альбионских спецслужб. Автомобиль явно привлекал слишком много внимания. Однако нашли они только могилы.
Уже два часа они прятались за очень по-дилетантски обтесанными камнями и слащавыми статуями, которые любой гоильский скульптор, сгорая от стыда, расколотил бы на мелкие кусочки, когда на один из памятников внезапно опустился белый голубь. На его лапке была закреплена одна из тех позолоченных капсул, в каких состоятельные москвичи отправляли приглашения на балы и званые обеды.
Нессер, поймав птицу, протянула капсулу Хентцау.
Сообщение было написано на гоильском языке.
