Золотая пряжа полностью

– Конечно, – ответил Брюнель. – Но мне нужно было сохранить лицо. Изамбард Брюнель гарантирует мне выживание. После нашей встречи я, разумеется, подумывал открыться тебе. Но когда разгромили флот, я решил, что ты утонул.

Его отец. Ты разговариваешь с отцом, Джекоб. Сколько раз он мысленно спорил с ним, ссорился, кричал на него, играл в молчанку… Все эти годы Джекоб искал оправданий его предательству, искал ответ на вопрос, почему отец бросил их – его самого, Уилла, мать… А теперь Джекоб понял: больше он не хочет этого знать.

Он почувствовал, как губы его растягиваются в горькую усмешку, но иронизировал он лишь над самим собой. Вся тоска, гнев, все его многолетнее ожидание – и только ради того, чтобы торчать тут, как артист в спектакле, для которого он годами учил не те слова. И что за сцена для такого представления – лишенный сердца драконий скелет. Более подходящего места он себе и вообразить не мог.

– Быть потопленным ударами самолетов, которые спроектировал отец, – задумчиво повторил он. – Это было бы не лишено иронии, да?

Как он избегает его взгляда. Кажется, даже стал меньше ростом. Разумеется.

– Полагаю, для объяснений слишком поздно?

– Да, это правда.

Он бросит его здесь. Пусть Орландо остается с ним, если хочет. Во имя отечества… или чего другого. Возможно, и поэтому Джекобу всегда было чуждо понятие отечество… потому что у него не было отца. Нет и сейчас. Характерно, что Джон Бесшабашный, чтобы спрятаться, украл имя у самого знаменитого инженера девятнадцатого века. «Он любит выезжать на чужих плечах», – любил повторять дедушка по материнской линии, но Джекоб слишком долго этому не верил.

Он чересчур резко развернулся – боже, как же он зол! – и, спотыкаясь об окаменевшие кости, зашагал прочь, наружу, хотя там по-прежнему лило как из ведра. Брюнель что-то крикнул ему вслед. Джекоб не собирался называть его другим именем. Возможно, год назад он еще спросил бы о чем-то, сказал какие-то слова, но слишком много всего случилось. И найти Уилла важнее, гораздо важнее.

Он ускорил шаг под дождем, за чьей туманной пеленой расплывались земля и небо. Ему было трудно дышать – как будто чужак с двумя лицами крадет у него мир, который он так долго называл своим.

Ноги спотыкались обо все подряд. Спокойнее, Джекоб, не так быстро… Но он пошел еще быстрее. Быть может, понимая, что никогда не бросит то, от чего бежит.

– Джекоб? – Вынырнувшая из дождя лисица поменяла обличье так быстро, словно девичье тело выросло из ее мокрой шерсти. – Что случилось?

Джекоб притянул ее к себе, как в тот раз, когда без нее едва не утонул, нашел ее губы, будто, чтобы не задохнуться от гнева, ему нужно было дышать вместе с ней. Никогда, Джекоб. Отпустив ее, он пробормотал какие-то извинения… но Лиса зажала ему рот рукой. Она сцеловывала дождь с его лица, слезы, гнев, и Джекоб отвечал на ее поцелуи – наперекор эльфу, наперекор обещанию, которое дал себе и ей. Не потерял. Она – его. Только его. Впервые и уже так долго. Это всегда должна была быть только она. Разве этого не достаточно для оправдания?

У них за спиной из мокрых ветвей какого-то дерева взмыл в небо дикий гусь.

За окнами ее кареты вновь тянулся бесконечный скупой пейзаж. Море желтой травы, разбивающееся в голубой дали о рассеченные ущельями горы, юрты кочевников и мохнатые лошадки, среди которых паслись верблюды. Люди здесь были черноволосыми и темноглазыми и утверждали, что все они происходят от одной принцессы, родившейся степной гусыней. Казах. Она даже дала их стране название. «Каз» означает «гусь», «ах» – «белый».

Теперь Темная Фея ехала и днем, спрашивая дорогу у каждой реки, каждого ручья и дождя. В ответ они указывали только одно направление: юг. Потом восток. Снова и снова восток. И Хитира гнал лошадей дальше, по стране, чье колдовство казалось Фее настолько чуждым, что она посылала Доннерсмарка в деревни и юрты собирать сказания, потому что многие тайны сохраняются только в них. Она узнала о человеке, который так долго обманывал смерть, что та в конце концов превратилась в змею и укусила его, о золотых людях и волшебной подушке из черного дерева, об орлиных князьях и конных кочевниках – но ни слова о той, кого искала. Хотя о ней много где рассказывали. Фея понимала, что это значит: она приближается к ней. И все же в Фее росло беспокойство, вдруг тот, кто идет за ней, догонит ее раньше, чем она достигнет цели.

А потом – не находя этому объяснений – она вдруг поняла, что наконец отыскала ту, кого загадала.

Хитира почувствовал это еще раньше. Он остановил карету, не дожидаясь приказа.

Между двумя дикими яблонями была натянута огромная паутина, сплетенная искуснее, чем самое дорогое кружево. На ее клейких нитях висели тысячи капель росы, отражая мир вокруг, а паук в середине был зеленым, как кроны деревьев, между которыми он растянул свою шелковую ловушку.

– Уйди с моей дороги, – сказала Фея.