Над ней на ветру покачивал ветвями бук. Утренний свет, пробивающийся сквозь ржаво-красную листву, пятнами лег на кожу старой ведьмы, напомнив о другом дереве, до которого отсюда день пути.
Может, найдется какой-то менее опасный способ. Восемьсот лет в стволе дерева… Небось после такого хочется всласть поговорить, а Альма даже с камнями уже разговаривала.
Но пару серебряных ложек она с собой все-таки прихватит.
Она едет в Лотарингию… Заколдовала во Фландрии целую деревню… Она собирает армию человекогоилов… Она превратилась в ядовитый пар… в воду… в стаю мотыльков…
Темной Фее не было необходимости заметать следы. Вместо нее по ложному следу направлялись все, кому не лень: скучающие жители деревень, кучера почтовых карет, провинциальные журналисты. Да что там, ее видел любой нанюхавшийся эльфовой пыльцы бродяга! Хорошо, что у Неррона были более надежные источники информации. Несмотря на промах с арбалетом, его по-прежнему считала своим не только разведка Кмена, но и шпионы лордов Ониксов, и это доказывало, что Неррон – двойной агент, не менее талантлив, чем Неррон – охотник за сокровищами. Один развозчик пива, уже много лет шпионивший для гоилов, слышал о карете, что пятьюдесятью милями восточнее переправилась через реку, проехав прямо по поверхности воды. А состоявший на службе ониксов дупляк – эти маленькие воришки слыли отличными шпионами – докладывал, что на западной украинской границе двое солдат превратились в кусты боярышника, после того как заступили дорогу карете, запряженной зелеными лошадями. Неррон не сомневался в том, что бессонницей мучились не только генералы Кмена, но и Горбун, и Уилфред Альбионский. Потому что Фея, несомненно, двигалась на восток.
Зачем? Ответ на этот вопрос Неррона не интересовал. Искать его он предоставил профессиональным шпионам, а сам просто хотел получить арбалет как неопровержимое доказательство того, что в охоте за сокровищами нет никого успешнее Бастарда. А в придачу он, похоже, передаст Кмену нефритового гоила. Кто бы мог подумать, что прогулка в захолустный аустрийский городишко принесет ему такую знатную добычу? Но в подаренной судьбой бочке меда была и ложка дегтя: с местью приходилось подождать. А ведь Бастард ни о чем другом и думать не мог, с тех пор как Джекоб Бесшабашный ускользнул от него с арбалетом сквозь зеркало. Каких только сценариев не напридумывал Неррон в поисках ушлого мерзавца – ни одной пытки не упустил! И тут… натыкается на этого щенка. Такой потрясающий способ отомстить Джекобу Бесшабашному, как захватить его младшего брата, не приходил Неррону в голову даже в самых мрачных его фантазиях.
В первые часы, что Бастард скакал рядом с Уиллом, ему приходилось буквально обуздывать себя. Трудно было противостоять желанию заехать кулаком в это невинное лицо и так хотя бы отчасти избыть гнев, подобно яду разъедавший Неррона после всего случившегося в Мертвом Городе. Ему хотелось скрутить его и, привязав к лошади, волоком протащить по земле, написать на его окровавленной коже послание брату и передать одноногому повару из «Людоеда». Хотелось заполнить его криками бутылки, законсервировать его мягкую плоть в стеклянных банках…
А-а-а… И самое страшное, что ничего такого не сделать, а вместо этого скачи тут рядом с ним кротко, как овца, терпи его доброжелательность к любому встреченному на пути живому существу и его полную неосведомленность о себе в этом мире. Не подтверди этот молокосос сам, что у него когда-то была нефритовая кожа, Неррон объявил бы бредом сумасшедшего все слухи о том, что младший брат Бесшабашного и есть нефритовый гоил.
До конца он этому, правда, по-прежнему не верил.
И по-прежнему испытывал искушение продать его первому попавшемуся людоеду.
Проклятье.
«Неделя, самое большее две», – говорил он себе. А там уж они, вероятно, отыщут эту Фею. А после молокосос приведет его к брату, и Неррон вернет свой арбалет – и сможет прикончить их обоих. Или продать.
Да…
А пока ему оставалось рисовать в воображении картины мести.
Первое время они ночевали прямо в лесу, но, когда на третью ночь их разбудил своим жутким криком дрекавац[14], Неррон решил устроить ночлег в заброшенной хижине лесоруба. Молокосос боязливо отказывался свежевать кроликов, которых подстреливал Неррон, однако ему удавалось развести огонь. Гоил часто ловил на себе взгляд Щенка, когда тот думал, что за ним не наблюдают. Однако в этом взгляде не было ничего из того, что Неррон замечал в лице его брата: дрожь отвращения при виде каменной кожи, разделение на «они» и «мы», непреодолимая пропасть между гоилом и человеком. Ничего удивительного, если Щенок когда-то был гоилом.
