Игрок закрыл глаза, вызывая в памяти лицо Розамунды. Уилл очень на нее похож. Розамунда так и не поняла, кто она и откуда взялась тоска, которую она испытывала всю жизнь. Вероятно, ей стоило попросить старшего сына найти ответы на эти вопросы. А теперь слишком поздно. Странная все-таки судьба у смертных. По крайней мере, Игрок украл у нее лицо, пока его еще не коснулись увядание и усталость, и наделил им уже трех из своих созданий.
Его создания… С помощью Фаббро за последнее время они приблизились к тому, что ожидали получить. Стекло всегда подчинялось Игроку, но для Фаббро оно запело. Он единственный из них охотно показывался уродом. Горб, отсутствие глаза – чем уродливее, тем лучше. Фаббро убедил их красть не только красивые лица. Чтобы наделить создания нужной эльфам смышленостью, лиц требовались сотни и сотни. Прошло много времени, пока они это поняли. Для големов было достаточно самое большее трех. Да и не в сообразительности проблема. В землю легко вдохнуть жизнь, а вот стекло и серебро пробуждаются к жизни лишь тем, что составляет величайшую тайну каждого ольхового эльфа: один из эльфов должен дать свое настоящее лицо. На это согласились далеко не все, особенно после того, как выяснилось, что создания вовсе не защищены от проклятия. Первые из них выживали по ту сторону зеркала не больше дня. Теперь они выдерживали там недели, а Шестнадцатая и Семнадцатый скрывали оживившие их лица эльфов под двумя сотнями человеческих. В конце концов, их отправили в Зазеркалье не за травяными эльфами и не за любимыми цветами Воина. Они охраняют оружие, которое может положить конец изгнанию эльфов, – и того человека, в чьих оно руках.
Сколько раз их предавали и обкрадывали помощники-люди – Гуисмунд, Робеспьер, Стоун, Земмельвайс… Список длинный. Один только Ди пытался выполнить задание. Нет. Юношу, на которого они возлагали надежды на этот раз, будут охранять стражи из стекла.
Игрок подошел к скульптуре, которую больше трехсот лет назад заказал одному из самых знаменитых мастеров этого мира в память о тех, кому не удалось бежать. Скульптор очень эффектно изобразил действие проклятия. Для образа превращающегося ольхового эльфа Игрок описал ему внешность своего давнего друга. Каждый раз, глядя на эту скульптуру, он гадал, увидит ли его когда-нибудь снова? Его и всех остальных. Было предложение поделить их старый мир лишь между теми, кто оказался не настолько глуп и не позволил себя поймать. Воин даже хотел срубить серебряные ольхи, вместо того чтобы освобождать их узников. Игрок еще не решил, что думает о таких идеях. Не сказать чтобы более восьми веков совместного изгнания связали его крепкой дружбой с остальными оставшимися на свободе двадцатью двумя эльфами. Возможно, когда-нибудь он будет рад найти союзников среди тех, кто недооценил гнев фей.
Один из големов доложил об очередном посетителе. Кто на этот раз? Писарь? Воин? Они не оставляют его в покое, с тех пор как узнали о том, что их новая надежда уже в пути. Не ровен час, привлекут постоянными визитами внимание к его острову! Игрок пожил в разных местах этого мира, но нигде ему так не нравилось, как на острове Норт-Бразер. Он питал слабость к Новому Свету, вероятно, потому, что сам абсолютно точно был порождением Старого. Все остальные и впрямь еще разъезжают в каретах. Какая нелепость! Они никогда не воспринимали этот мир как данный им шанс.
Иногда Игрок воображал, что вырваться удалось ему одному. Заманчивая идея.
Темная Фея и раньше слышала много историй о реке, вьющейся перед ней среди сырых лугов на юг. Гоилы звали эту реку Глубокой, потому что ее питали некоторые из подземных водных родников. Каменный народ боялся ее, как любой большой воды… В молодости Кмен чуть не утонул в ней, немного севернее отсюда.
Вероятно, придется уехать намного дальше, чтобы окончательно забыть это имя.
Отражение утреннего солнца в полноводной реке казалось бледным, как луна, а Фея стояла на берегу и вслушивалась в то, что рассказывала ей вода. Река помнила все, что отражалось в ее волнах, – столько жизни в каждой капле, столько забытых историй. Фея заполняла журчанием бессердечную грудь, чтобы заглушить посеянную любовью горечь.
Она сняла туфли, которые привыкла носить на их улицах, и пошла по прохладной воде, пока та не пропитала ей платье утренним светом.
Объятия реки были холодными, но вода ласкала ее, не требуя, чтобы она забыла в этих объятиях себя. Вода напоминала ей, какой она была до Кмена. «Делай, как я, – журчала река. – Беги все дальше и дальше. Пока связь не порвется». Да. Быть может, связь порвется и Фее не придется за это расплачиваться.
Хитира распряг лошадей. Прежде чем отпустить, он шепнул им имена, которые для них придумал. Лошади потерялись в прибрежных лугах, словно Фея создала их из травы. Вокруг стояла тишина… Только жаворонок звенел в вышине, будто лишь он один должен призвать новый день.
