Когда Фея вышла на берег, Доннерсмарк стоял возле кареты. Он по-прежнему не избегал ее взгляда. Конечно же, он желал ее, но его это не пугало, что Фее нравилось. А еще у него не было желания властвовать над ней. Он посыпал еду толченым оленьим рогом, а руки его ниже локтя были покрыты порезами. Он прятал их под плащом, который выменял за форму адъютанта Амалии. Но Фея все видела. Когда шевелился олень, Доннерсмарк причинял себе боль, чтобы напоминать своему телу о человеческой плоти. Как солдату понять, что порой прекратить сопротивление лучше, чем его продолжать?
– Зверь все сильнее. Ты обещала мне помочь.
Фея взмахнула рукой, и тень Доннерсмарка превратилась в оленью.
– Ты неправильно меня понял, – ответила она. – Я могу помочь тебе быть и тем и другим, но для этого ты должен перестать его бояться.
Она оставила воина наедине с тенью, от которой он бежал. И поборола искушение сделать видимой ту тень, от которой бежала сама.
Между деревьями на берегу мотыльки натянули для Феи сеть, которой ловили ночь. Молодые ивы напоминали Фее о той ночи, когда благодаря своей Красной сестре она сама едва не закончила жизнь, превратившись в плакучую иву. С тех пор она понимала, как жестоко были наказаны воры, злоупотребившие магией воды из их озера для создания зеркал.
Хитира приготовил для нее ложе и выложил вокруг него узор из цветов своей родины, которую Фея видела только в его глазах. Доннерсмарку от его присутствия было не по себе. Между жизнью и смертью он проводил границу так же тщательно, как между человеком и животным. Иногда Хитира развлекался тем, что как бы невзначай проходил сквозь Доннерсмарка и наслаждался замешательством на его лице, когда тот внезапно обнаруживал у себя воспоминания о жизни во дворцах Бенгалии и о детстве какого-то высокородного ребенка. Фея запретила Хитире делать это слишком часто, но принцы, даже мертвые, не слишком привыкли к послушанию.
Сейчас Хитира поодаль беседовал с русалками. Фея слышала их смех, напоминавший журчание воды. Здешние русалки намного добродушнее тех, что водятся в реке, рядом с которой стоит крепость короля гоилов. Это место Кмен любил, как никакое другое. И все же уже много месяцев там не бывал. Кмен жил не ради любви. Многое было ему важнее. И это Фея тоже поняла слишком поздно.
Опустившись на сотканный Хитирой цветочный ковер, она прогнала мотылька, собравшегося было сесть ей на грудь. Красные крылышки выдавали, кто его послал. Сестра отправляла к ней своих крылатых гонцов уже несколько недель. Страх. Ее сестры испытывали его постоянно. Пожухлый листок, плавающая в их озере карточка, арбалет мертвого короля… Можно подумать, Фея сама всего этого не видит. «Возвращайся к нам! Только на острове ты будешь защищена. Ты навлекаешь опасность на всех нас!» Возможно. Но она не станет прятаться. Она хочет остаться свободной. Из-за Кмена она едва не забыла об этом. Больше с ней такого не повторится.
Фея прихлопнула красного мотылька, и на пальцы налипли причитания и мольбы сестры. «Только на острове ты будешь защищена». Защищена от чего? Явно не от сердечной боли из-за обманутой любви. Ей что, сидеть и вздыхать под ивами вместе с Красной сестрой или наслать на Кмена смерть, как попыталась поступить Красная со своим неверным возлюбленным?
Вдалеке смеялась русалка, но внезапно сквозь сплетенную мотыльками сеть до Феи донеслись совсем не такие мирные звуки: глухой топот копыт по влажной траве и голоса – громче песни жаворонка, все еще славившего наступление нового дня.
На какое-то мгновение в голову пришла нелепая мысль: сейчас она выступит из-под сети и увидит перед собой Кмена в окружении телохранителей. Хотя она знала, что он не любит ездить верхом – один из многочисленных страхов, которые он мастерски скрывал. Раз подумала так, значит ждет и хочет видеть его. Фея устыдилась этого желания, но, несмотря на стыд, оно пробудило в ней прежнюю тоску. А ведь она запрещала себе тосковать, с тех пор как уехала.
Однако скакали к ней по прибрежным лугам не гоилы. Не менее полусотни всадников были одеты в те же ярких цветов одежды, в каких отправлялись воевать еще их предки. Казаки. Хентцау ехидно замечал, что бояться их станут, только когда они поймут, что военная форма в бою удобнее широких шаровар. В отличие от гоилов казаки, будучи такими же древними воителями, ни в грош не ставили новые времена. Они сами выбирали себе вождей, не терпели в своих рядах женщин, брили подбородки, чтобы отличаться от своих любящих бороды врагов из Варягии, и за тот урожай, что собирали на своих плодородных полях, охотно брали плату лошадьми, а не золотом. Вороной под их атаманом стоил, должно быть, больше, чем весь поезд, на котором так любил ездить Кмен. Во всяком случае, вороной был намного красивее. Всадник красовался в седле, словно молодой петух, громким кукареканьем объявлявший, что это утро принадлежит ему – утро, река, эта страна… и Фея, столь легкомысленно по ней проезжающая.
Легкомыслие? Нет. Казак считал ее глупой, как и всех женщин. Отставной любовницей короля.
Как умалила ее любовь!
