Дикари. Джекоб снова взглянул на карточку. Скажи же что-нибудь. Не важно что.
И сообщение появилось, написанное каллиграфическим почерком, буковка к буковке, словно их выводили с величайшим наслаждением.
«Он отвлекает тебя от того, над чем действительно стоит поразмышлять» – воспаленный мозг искал способ спасения.
И Эльф все еще хочет, чтобы он повернул назад. Но Лиска не захотела бы. Нагнувшись, Джекоб сорвал росший в корнях ели невзрачный цветок. Кислица вечная. Сильвен прав: это действительно очень старый лес. Достаточно ли старый, чтобы приютить кое-кого, кто встречается только в этой части света? Возможно. Но ее дом нужно искать, спустившись ниже, туда, где ели уступают место букам, дубам и терновнику. Как и многие ведьмы, эти предпочитают лиственные леса.
– Что ты задумал? Не нравится мне твое лицо. – Ханута знал это выражение не хуже, чем Лиса.
– У тебя синий порошок с собой?
– А зачем тебе?
– С собой или нет?
– Сначала скажи, зачем он тебе нужен.
– Ты прекрасно знаешь зачем.
Ханута снял с пояса засаленный кожаный мешочек.
– Даже если ты ее найдешь… Взгляни на себя – ты едва стоишь на ногах! С каких это пор тебе по вкусу самоубийство? И того, что тебе от нее нужно, она не отдаст даже в обмен на твою душу.
– Знаю. – Джекоб взял мешочек из огрубелых рук старика. – Забыл, кто меня учил?
Их лошадей Семнадцатый не тронул. Джекоб чувствовал себя предателем, вытаскивая из седельной сумки Лиски меховое платье, но Ханута одобрительно хмыкнул:
– Разумно. Жаль только, что она пристрелит тебя, если когда-нибудь очнется.
Джекобу с трудом удалось застегнуть рюкзак. А он собирался тягаться с противницей, которой даже Альма не уступала разве что в свои самые удачные дни!
Ханута заступил ему дорогу:
– Я иду с тобой.
– Нет. Позаботься о том, чтобы костер не погас. И не подпускай к ней кладенцов[19].
Бывают падкие на сокровища духи и пострашней, но серебряные тела очень уж соблазнительная добыча. Хануте не нужно было объяснять, кого еще такая добыча может приманить.
– Ну хорошо, – буркнул тот. – Тогда возьми с собой хотя бы Сильвена.
– Чтобы за ним присматривать? Нет.
Тут у них за спиной Сильвен с поразительным мастерством каркнул по-вороньи. Должно быть, Ханута еще не объяснил ему, как это здесь может быть опасно.
Джекоб в последний раз взглянул на Лиску.
– Эх, да что с тобой спорить? – крикнул ему вслед Ханута. – Ты еще ребенком был упрямее золотого осла. Я что, проделал вслед за тобой весь этот чертов путь только для того, чтобы ты все равно самоубился? Венцель со своим костылем и то шустрее тебя.
В его голосе слышалась трогательная забота. Прежде Ханута бестрепетно отправлял Джекоба в дома деткоежек и в пещеры людоедов. Может, годы и впрямь смягчают сердца. Джекоб не был уверен, что для Альберта Хануты это хорошо.
Как всегда, Амалия заставила Кмена ждать. Правда, не намеренно, как сам Кмен поступал с разного рода посетителями и просителями. Нет. Амалия опаздывала, потому что в последний момент решала надеть другое платье или еще раз припудрить лицо, которое казалось ей чужим. Ей никогда не избавиться от страха потерять свою красоту так же внезапно, как когда-то ее подарила лилия фей.
Супруга принимала Кмена в любимой комнате своей матери. Амалия переделала ее, как и большинство дворцовых покоев. Она покупала мебель, ковры и картины, будто обставляла кукольный домик. И получилось то, что получилось: слишком много золота и китч из какого-то несуществовавшего прошлого, выдуманного ее архитекторами. Мать пришла бы в ужас. И Кмен чувствовал себя здесь не лучше.
Он уже собирался послать за ней своего адъютанта, когда любимая горничная королевы объявила о ее появлении. Амалия обожала ритуалы. Вошла, держась, как всегда, прямо, даже немного чересчур – жалкая попытка подражать Темной Фее, – и, как всегда, запыхалась, будто при множестве горничных и слуг дел у нее все равно оставалось невпроворот. Белое платье – цвет невинности – она надела, конечно же, не случайно. Амалия часами выбирала, что надеть. Временами она бывала как-то по-детски расчетлива. От матери Амалия унаследовала ум, но не уверенность в себе. Детям не идет на пользу, когда родители покупают им новое лицо, считая, что чадо родилось недостаточно красивым.
Разумеется, Кмен знал это все и до свадьбы. Его шпионы донесли ему об Амалии такое, о чем не знала даже ее мать. И все же он недооценивал ее жестокость, ее жалкий эгоизм и выдающийся талант всегда считать виновниками других, а себя жертвой. Амалия ненавидела себя и в то же время никого и ничего не любила больше себя. Возможно, к супругу она питала те же чувства, но он всегда полагал, что сына она боготворит. На самом деле Кмен Амалию не любил, но по-прежнему желал ее – как плод, которым запрещено лакомиться.
Ниомея всегда это понимала. Ниомея. Свое имя она открыла ему лишь через год. Если ее и правда так зовут. На ее языке это значит «зеленая».
