Триста. Следующие сто дались, как десять тысяч, и дышалось так тяжело, будто Джекоб нес на плечах серебряное тело Лиски. Никудышний все-таки из него спаситель…
Он натер синим порошком опаленную кожу. Порошок устранял запах. У них чувствительные носы, и ему может спасти жизнь, если она не учует его заранее.
Девятьсот пятьдесят…
Тысяча.
А вот и они. Пока сказки не лгали. На кольях появившейся между деревьями изгороди торчали черепа.
Избушку, которую они охраняли, сверху донизу покрывала резьба: цветы, листья, звери, человеческие лица… Они напоминали Джекобу гравюры в старых сборниках сказок. Но возможно, скорее те гравюры напоминали эту избушку.
Джекоб остановился, пережидая, пока восстановится дыхание и отдохнут отравленные серебром ноги. В первые годы, повсюду бродя с Ханутой, он мечтал в одиночку украсть один из тех знаменитых светящихся черепов, что охраняли избушки баб-яг. Он собирался подарить его Хануте в качестве ночника. Вот дурак. Тогда он искал любую возможность доказать миру и себе самому свое бесстрашие. «С тех пор ничего не изменилось, да?» – почудился ему насмешливый голос Лиски.
Овсянка в ветвях дуба над его головой смолкла. Под сапогом сломалась трухлявая ветка. В воздухе пахло ясменником и сырой древесиной.
Между кольями с черепами сидела жаба, пялясь на него золотыми глазами. Стоило ей глухо квакнуть, как избушка стала подниматься из влажной травы, пока не показались две длинные и тощие кожистые лапы. Действительно. Сказки его мира не солгали. И все-таки Джекоб усомнился, что они правильно определили животное. Курьи ножки? Красные, как мясо, они скорее напоминали лапы ящерицы.
Избушка с потрясающей скоростью несколько раз обернулась вокруг собственной оси и со скрипом вновь опустилась на траву – дверью к Джекобу. Жаба ускакала прочь, а хозяйка показываться не спешила. Вероятно, хотела дать черепам возможность как следует разглядеть незваного гостя.
Наконец она выступила из деревянной резьбы наличника. Костлявое лицо, цветы превратились в узор на платье, а резные побеги – в руки и ноги. Пока Баба-яга шла к нему через двор, платье окрашивалось в десяток ярчайших цветов. Замысловатая вышивка воспевала волшебство мира и колдовскую силу самой яги. Платье было не слишком чистым – поговаривали, его обладательница любила натираться землей из леса, – но сочностью красок превосходило самую дорогую королевскую мантию. В украинских селах было принято подражать нарядам баб-яг и передавать из поколения в поколение ткани с вышивкой, чтобы заворачивать в них как новорожденных младенцев, так и покойников. И здесь, и в Варягии рассказывали бесчисленное множество сказок об этих ведьмах и деревянной резьбе, украшающей их избушки. Говорили, что их носы дорастают порой до самого чердака, а пальцы заканчиваются вороньими когтями. Если бабам-ягам того хотелось, так все наверняка и было. Они, как и все ведьмы, сами решали, как им выглядеть. Представшая в то раннее утро перед Джекобом выглядела на свои годы: древнее леса, в котором обитала, древнее избушки, где явно прожила уже много веков. Лицо ее было изборождено морщинами, как бревна избушки – трещинами, волосы походили цветом на поднимавшийся из трубы дым, а глаза такие красные, как дикий мак по ту сторону изгороди с черепами.
– Смотри-ка, с чем ко мне пожаловал. – Старуха щелкнула тощими пальцами, и серебро с кожи Джекоба поднялось в воздух легким туманом, словно испарялся пот. – Я-то думала, изловили их всех… Сидят в темницах под корой древесной, немы-слепы, листвой задушены, скованы корнями резвые ноги… – Она пустила серебро кружиться в воздухе, пока оно не осело на черепах. – Никак один сбежал и теперь он твой враг? Плохо дело. Даже мне с ними не потягаться.
Джекоб приблизился к изгороди, но остановился в шаге от нее. За ней не существовало ни времени, ни воспоминаний. Говорили, что время бабы-яги едят, как хлеб.
– Я им не выдам, что ты мне помогла. И принес тебе кое-что очень ценное в обмен на один из твоих рушников.
Все ведьмы любят, когда с ними сразу переходят к делу. Судя по улыбке, в которой расплылось сухощавое лицо, не была исключением и Баба-яга.
– А, уговариваться будем. Так что же не зайдешь?
– Ты знаешь почему.
Улыбка заполнила каждую ее морщинку.
– Жаль, – промурлыкала она. – Твое лицо прекрасно смотрелось бы над моей дверью.
Среди резных цветов и птиц на наличнике Джекоб насчитал не меньше дюжины лиц. Одно из них даже показалось ему знакомым: уж больно напоминало одного охотника за сокровищами, жадного глупца, развлекавшегося тем, что кормил свою овчарку гномами. Что он пытался стащить у яги? Одно из ее волшебных яиц? Курицу, что их несет, или то самое тканое колдовство, за которым пришел Джекоб?
