– Как я рада, что ты здесь… – В фиалковых глазах Амалии стояли слезы. Когда-то, далеко не сразу, Кмен понял, что слезы она проливает только о себе.
Амалия обвила его руками и подставила губы для поцелуя, идеальной красоты губы, но единственным его желанием было ударить ее – за игру, в которую она пыталась с ним играть, за боль, которую причинила ему своей ложью. Ниомея понимала вызываемый каменной плотью гнев так же хорошо, как и нетерпение Кмена, и его желание нарушать правила, воспринимать запреты как вызов, предпочитать обороне атаку.
Он высвободился из объятий Амалии не так мягко, как намеревался.
В ее затуманенных слезами глазах мелькнула настороженность.
– Кмен, любимый, что с тобой?
– Ты ведь спрятала его у своего крестного? Считаешь, что я настолько глуп?
Никакая пудра не помогла: Амалия покраснела, как ребенок, которого уличили во лжи. Как ребенок? Человеческий ребенок. Гоилы уже в раннем детстве умеют скрывать свои чувства. У каменной кожи много преимуществ.
– Я лишь хотела, чтобы он был в безопасности. Боялась, что
О, она заранее обдумала, что скажет, если он выяснит правду.
– А спектакль с окровавленной колыбелью?
Кмен повернулся к ней спиной: вдруг на его лице еще заметны хотя бы следы того отчаяния, в которое он погрузился, получив сообщение о случившемся. На несколько часов он действительно поверил этому сообщению. Сын! Какое ему дело, что кожа у мальчика из лунного камня. Главное, что его родила человеческая женщина. Это месть тем, кто все эти годы травил Кмена, как вредное насекомое. Они и до сих пор так на него смотрят, когда думают, что он их не видит.
– Ты доверила его охотнику, который даже читать не умел.
Амалия заметила, что об охотнике он упомянул в прошедшем времени. Настороженность в ее глазах сменилась страхом.
– Я бы все тебе рассказала!
Кмен подошел к окну. За конюшнями виднелась стеклянная крыша павильона, в котором жила Фея. У него за спиной Амалия что-то лепетала в свое оправдание, извинялась, обвиняла ту, Другую, как она называла Фею.
– Но ребенок уже не у крестного.
Она мгновенно умолкла. Никогда еще ее лицо с безупречно правильными чертами так не походило на маску.
– Я приказал сотне моих людей обыскать замок и прилегающую территорию. Чтобы получить признание твоего крестного, достаточно оказалось просто показать ему пыточные инструменты. «Это план Амалии!» – передразнил Кмен сильный аустрийский акцент. – «Она забрала ребенка, как только Фея уехала».
Лицо Амалии стало белее лилий, которым она была обязана своей красотой.
– Это ложь!
– Не важно. Где мой сын?
Амалия все качала головой.
– Он обещал заботиться о нем, как о собственном ребенке, пока… – Она осеклась, как человек, вдруг обнаруживший, что попал в зыбучие пески.
…
– Где мой сын? – повторил Кмен.
Неужели он прежде считал ее умной? Она глупа! На какую любовь она может рассчитывать, если из-за нее он лишился того, кого любил больше всего на свете? И кто же это – сын или Фея? Какая разница, если больше нет ни его, ни ее.
– Отныне этот дворец – твоя тюрьма. Твои подданные об этом не узнают, я не могу позволить себе дальнейших беспорядков. Даю тебе месяц. Если за это время мой сын не вернется, живой и невредимый, я велю казнить тебя. Вместе с крестным.
Он пошел к двери.
Амалия так и осталась стоять в своем белом платье. Кмен еще помнил другое – подвенечное, все в крови. Брак, начавшийся с предательства, добром не кончается.
Адъютант открыл перед ним дверь, но на пороге Кмен оглянулся:
– Не твоей ли двоюродной прабабке отрубили голову в Лотарингии? Гоилы не такие варвары. Я тебя расстреляю.
– Но я не знаю, где он! Найди его, прошу тебя! Ведь он и мой сын. Я никогда не хотела его потерять!
Кмен уже вышел за дверь, когда она спросила:
– Ты вернешь Фею?
– С какой стати? Она предала меня, как и ты.
Он решил смотреть на это так – чтобы забыть, что предал ее первым.
Идти было тяжело. Казалось, тело, которое приходилось нести ногам, стало в три раза тяжелее. Карманы набиты серебром. Нет, Джекоб, им набиты твои кости. Кожа. Вся плоть.
Тысяча шагов на восток. По слухам, их находят именно так.
Он сделал едва сотню, и уже пришлось прислониться к буку, задыхаясь серебром. Ну, все-таки бук. Значит, лес уже подмешивает к хвое листья.
Неужели ее избушка действительно стоит на куриных лапах?
Иногда сказки его мира описывали зазеркальный мир на удивление точно, однако пару раз Джекоб едва не поплатился жизнью, доверившись этим описаниям.
И каждый ствол, казалось, строит ему рожи, повсюду лица эльфов.
Сто пятьдесят… двести… Напролом через доходящие ему до плеча заросли папоротника, с компасом в руках через подлесок, покрытый пушистым мхом и цветущим лишайником. Молодой волк шмыгнул в кусты, лишь когда Джекоб навел на него пистолет, еле согнув палец на курке.
