Час проходил за часом, а вышивки Бабы-яги пели и плясали на серебре эльфа. Цветы, деревья, горы, звезды и луны… Джекоб потерялся в этих образах, пока его не заставил поднять глаза какой-то вздох. Губы Лиски приоткрылись, словно лепестки цветка навстречу росе.
Джекоб позвал Хануту, и старик так поспешно бросился к Лисе, что едва не запутался в собственных ногах. С недоверчивым видом за ним последовал и Сильвен.
Ханута влил в рот Лисе зелье Альмы. Глазам не верилось, как бережно он проделал это единственной рукой.
Джекоб встал. Тело по-прежнему казалось неловким и тяжелым, словно чужим. Он взглянул на кроны деревьев. Темнело – лучшее время для того, чтобы навестить ведьму, что на Западе, что на Востоке. Они редко бывают дома, когда на небе луна.
– Соврите ей что-нибудь, когда очнется, – сказал он Хануте. – Скажите, что ищу след Уилла, что угодно, только не пускайте за мной.
Ханута тяжело поднялся на ноги.
– Ты не сможешь вернуть платье! – Старик слишком хорошо знал Джекоба. – Это самоубийство! Лиса переживет!
Нет, не переживет. Он отдал Лискину душу в чужие руки. Как же ей жить без нее?
Река оказалась до того широкой, что при виде ее Неррона едва не стошнило. От колес кареты во влажном прибрежном иле протянулись глубокие борозды, а затем их след терялся в водах реки. Бесстрашие Кмена нагляднее всего доказывал выбор им возлюбленной: воды гоилы боялись больше всего на свете, а он спал с женщиной, порожденной водой.
Фея оставила после себя не только следы колес в прибрежном иле и обрывки сплетенной мотыльками сети в молодых ивах. Берег на мили вокруг покрывали трупы, тела мужчин с порезанной кожей и изуродованными лицами, словно размозженными чудовищным градом. С неба выпали немалой цены градины… Наклонившись над одним мертвецом, Неррон подобрал в его влажных волосах несколько алмазов.
– Ты все еще хочешь, чтобы я проводил тебя к Фее?
Уилл взглянул на мертвецов и кивнул. Быть может, это зрелище напомнило ему бойню в соборе. Поговаривали, будто мотыльки Феи умертвили тогда больше трехсот человек. Неррон незаметно огляделся, но их конвоиров было не видно, хотя это не означало, что их тут нет. Бастард не сомневался: Уилл до сих пор не подозревает об их существовании. Ему самому Семнадцатый, напротив, постоянно доставлял сомнительное удовольствие, не упуская случая, показаться на глаза. Семнадцатый считал, что они продвигаются слишком медленно. На взгляд зеркального существа, Неррон с Уиллом слишком много спят и едят – у него таких потребностей, видимо, не возникало. Фея же ехала быстро. Они ни на дюйм не наверстали отставание, и Неррон и без зеркалолицего понимал, что дело идет туго.
Бастарда так и подмывало расспросить Уилла о создателе Семнадцатого. Он готов был поспорить на свою кожу в прожилках, что Щенок уже встречался с ним и едет сейчас по его поручению. Но Семнадцатому такие вопросы явно не понравились бы, а Неррон не горел желанием закончить жизнь, как та посеребренная муха. И вот, изображая перед зеркальцами покорность, Неррон двигался по следам кареты и рисовал в своем воображении, как переплавит Семнадцатого с Шестнадцатой в стаканы и будет пить из них гоильский шнапс. Вчера молокосос прервал полет его фантазии, спросив, верит ли он в настоящую любовь. «Что творит с тобой по ночам эта стеклянная девица?» – захотелось Неррону спросить в ответ. Может, каждую ночь она навевает тебе сны о какой-нибудь другой красавице – со всеми-то ее лицами?
Настоящая любовь! Говоря об этом, Щенок смотрел на него так виновато, словно лишил невинности по меньшей мере трех принцесс. Неррон совершенно не понимал его!
Но каждый раз, когда Неррон уже почти поддавался искушению побольше разузнать о миссии Щенка, воздух угрожающе теплел и казалось, что гоил чувствует у себя на затылке серебряные пальцы Семнадцатого.
Он явно слишком много думает об этом мягкокожем! Пожалуй, еще привыкнет к нему, как к ручной саламандре, которую когда-то себе завел. Неужели щенячий взгляд Уилла Бесшабашного заставляет Бастарда забыть, кому тот приходится братом?
Проклятье.
Какая разница, что этот молокосос везет Фее. Какая разница, почему его охраняют зеркалолицые. Джекоб Бесшабашный обокрал Бастарда, и он жаждет мести. Он играет при его брате роль проводника, чтобы под конец отдать его на убой, как уже поступал с волшебными телятами, колдовскими голубями и говорящими рыбами. Кого интересует, что вырежет покупатель из их тел – сердце или говорящий язык? (И Неррон готов был поспорить на свои когти, что у Шестнадцатой и Семнадцатого намерения столь же недобрые.) Месть, слава, богатство – вот что интересует Неррона. Именно в такой последовательности. Ну и абсолютно новый мир в придачу.
Беспокоило Бастарда только то, как часто ему приходится себя в этом убеждать.
Но как иначе сдерживать раздражение, когда Щенок донимает его своей тактичностью? Только представлять, какую цену за тактичного дадут на черном рынке людоедов или как гоил сбросит его в одну из лавовых ловушек, где ониксы зажаривают своих пленников живьем.
