Любовь делает нас трусами. Прежде Джекоб не понимал значения этих слов.
Ханута не зря обещал им роскошное жилье. Алексей Федорович Барятинский жил в самой лучшей части города, всего в нескольких кварталах от Кремля – средневековой крепости, которую нынешний царь вопреки протестам дворянства объявил своей резиденцией. Его предшественники правили из Санкт-Владисбурга – портового города, построенного по образцу западных городов, но Николай III решил напомнить Варягии, что ее корни тянутся из стран Востока.
На воротах перед особняком Барятинского золота было больше, чем на воротах у дворца аустрийских императоров в Виенне, а охраняли их сторожа с собаками столь же редкой породы, как и те лошади, что привезли сюда Джекоба со спутниками. Это были якутские борзые, огромные, но, несмотря на это, необыкновенно грациозные. Когда ветер вздыбливает их шерсть, она меняет окрас, и особо ценятся те, у которых шерсть становится бледно-голубой. У других она начинает серебриться, словно в ней запутался лунный свет. Это свойство едва не привело к полному истреблению борзых, пока варягское дворянство не решило, вместо того чтобы шить из них шубы, использовать их как сторожевых псов: борзые нападают без предупреждения, причем так стремительно и бесшумно, что это умение граничит с колдовством.
Стоило Лиске выйти из кареты, псы, принюхиваясь, вытянули острые морды. Они охраняли дворец, типичный для Москвы, жители которой, независимо от достатка, даже в городе грезили о сельской жизни: по просторному внутреннему двору между овощных грядок разгуливали, копаясь в земле, павлины и индюки. Здесь же находились дровяной сарай и теплица, где за стеклом спасались от московских холодов апельсины. Пеструю, как ковер, крышу самого дворца украшали башенки, устремлявшие свои купола в небо золотыми бутонами. Лиска с улыбкой оглянулась на Джекоба. Да. Лисица построила бы себе такой дворец.
Человек, когда-то спасенный Ханутой от клыков волколака, все не появлялся. Лицо старого охотника мрачнело с каждой минутой, проведенной без дела на кожаном диване, куда более дорогом, чем обстановка всей его корчмы. Рядом с ним Сильвен то и дело опрокидывал в себя картофельную водку, которую слуги подносили на серебряных парсийских подносах. Джекоба радовало, что Ханута опять воздерживается от спиртного, пусть даже из-за того, что принимает могильную настойку.
Стоя у одного из занавешенных мехом окон – в Москве даже летом случаются холодные ночи, – Лиска смотрела на город. Он вырисовывался за крышами, словно дивный узор, сложенный из слоев цветной бумаги. Джекоб хорошо знал эту ее манеру безмолвно чем-то любоваться. Порой она могла стоять так часами. Картинки, звуки, запахи… И годы спустя она помнила каждую деталь. Он любил разглядывать ее лицо, когда она так погружалась в созерцание, забыв обо всем, живя только этой минутой.
На каминной полке тикали часы, из которых с наступлением нового часа выезжал золоченый медведь и крутился под звон колокольчиков. Когда он выкатился второй раз, Ханута, выругавшись подхваченным у Сильвена крепким словцом, встал. В ту же секунду слуги распахнули дверь, словно Алексей Федорович Барятинский только и ждал, когда произнесут какой-нибудь непристойный пароль. Более тучного человека Джекоб в жизни не видел. Перед ним с почтением склонили бы головы даже ольхе-фроны, которые от холодов своей покрытой льдами родины защищаются шестью слоями жира. В рассказы Хануты о том, что Барятинский участвовал в двух войнах и награжден многими высокими наградами, верилось с трудом. Однако взгляд, которым князь окинул Лиску, подтверждал слова старика о слабости его приятеля к прекрасному полу. А еще их гостеприимный хозяин был заядлым дуэлянтом. На следующее утро один из слуг рассказал им за завтраком, что его господин только что прострелил левую руку знаменитейшему пианисту Варягии за то, что тот обвинил его в связи со своей женой.
Барятинский бросил беглый взгляд на Джекоба, почтил татуировку на шее Сильвена комментарием: «Неплохо. Якутия или Константинополь?» – и, не дожидаясь ответа, сгреб Хануту в объятия, призванные, очевидно, искупить долгое ожидание.
– Прошу прощения… неожиданное приглашение… посол Луизианы… Нигде больше так в карты не поиграешь, но я потерял целое состояние! – Голос у князя был звучный, как у оперного певца – что неудивительно при таких объемах, – и мягкий, как медвежий мех его воротника.
– Где ты потерял руку, друг мой? – воскликнул он, ткнув Хануту в грудь пальцами в перстнях. – Смотри-ка, постарел! Разве ты не искал когда-то источник с молодильной водой?
– Я его не нашел, – угрюмо признался Ханута. – Ну а ты как? Неужели дал искусать себя кыргызским мясным мухам, от их яда, говорят, золотом испражняются?
