Бастард всегда действовал в одиночку. Из тех, кто сопровождал его в прошлый раз, он худо-бедно ладил с Водяным, но и от того ему не терпелось избавиться. И уж точно обошелся бы он без попутчика, который останавливает лошадь, чтобы послушать соловья, и считает безнравственным стрелять в косулю, когда та на тебя смотрит. И все же он чувствовал, что самым нелепым образом привязался к этому молокососу. Быть может, его тронуло, что Щенок расспрашивал об истории гоилов. Неррону приходилось признать, что он может часами рассказывать о Затерянных Городах или Забытых Войнах, о заселении Пещер Смерти или экспедициях к Безбрежному озеру (не то чтобы он знал кого-то, кто часами его слушал)… Однажды он даже поймал себя на желании показать молокососу все то, о чем ему рассказывал. Что с ним происходит? Может, слишком мало ест? Может, это все холод и дождь или какой-нибудь человеческий вирус, атакующий каменные сердца?
Уилл оглянулся, словно услышал, как он выругался про себя.
Бастард одарил Щенка самой коварной своей улыбкой.
А Щенок со своим лицом принца улыбнулся в ответ! Или нет, в сказках так выглядит бедный, невыносимо благородный пастух, которому вопреки его глупости достается в жены принцесса. Ох, Неррона по-прежнему тошнило от этого сладкого сиропа невинности. Но где-то в его сердце появилось мягкое, как человеческая кожа, пятнышко – крошечное, едва ли с монетку. Ведь они всё скакали и скакали, и Уилл забрасывал его вопросами: когда Неррон в первый раз увидел человека? в каком возрасте гоилы впервые выходят на поверхность? Казалось, с каждым днем у молокососа в памяти все явственнее проступают королевская крепость, аллея Мертвых, Сторожевой мост. Вспоминая, он увлекал Неррона за собой – назад, под землю, домой, и Неррон рассказывал молокососу о том, чего тот еще не видел: о живом сталактите, Зеркальных пещерах, Голубых лугах… Тот слушал с открытым ртом, как ребенок.
Нелепо.
Опасно.
– Слишком много болтаете! Тебе напомнить, что мы спешим? – прошипел ему прошлой ночью Семнадцатый. С самым свирепым видом.
Нет, Неррон не забыл. И да, лучше бы эта прогулка поскорее закончилась. Не только из-за коры, пожиравшей их зеркальных стражей.
Бастард дорожил своим каменным сердцем. Он закалял его любой болью, которую причиняла жизнь, любым унижением, любым поражением, предательством, а всего этого находилось предостаточно. Мягкое пятнышко, даже размером с монетку, – это уже слишком много.
Еще одна причина каждый раз, когда Щенок ему улыбался, вспоминать о его старшем брате и мести.
В карету крошечным обрывком ночи залетел мотылек.
Как нелепо, что сестра наряжает их в красное. Черный цвет куда больше подходит душам мужчин, во имя любви выбравшим это жалкое существование. Темная задумалась, вспоминая, кем этот был прежде. Их было так много. Они топились в прудах около замков или деревенских озерах из-за нее и ее сестер. Видимо, справедливо, что наконец им самим приходится расплачиваться за ту боль, которую они причиняли другим. Справедливо… Темная сомневалась, что это слово когда-либо прежде приходило ей в голову.
Занятные плоды приносит боль.
Как и любовь.
Почему ей по-прежнему хочется знать, что стало с ребенком? В первое мгновение Фея хотела прогнать мотылька: вдруг он покажет ей его. Несколько раз она тайком навещала дитя, только если кормилица у колыбели спала. Фея осторожно просовывала палец в крохотные кулачки, касалась лба, чтобы он шел по жизни под защитой ее колдовства, и сама страшилась того, какие чувства в ней пробуждал этот ребенок. Все исчезнет, когда она перережет нить, связующую ее с его отцом. Или нет?
Фея обеими руками поймала мотылька, и видения пришли.
Река в окружении крутых, поросших густыми лесами склонов. Здание большое, старое, с белыми оштукатуренными стенами. Фея услышала удары колокола. И детский плач. Она слышала его так явственно, будто ребенок звал ее. Из ворот вышла женщина в черном монашеском облачении. Это монастырь? Амалия ненавидела церкви – не то что мать. Тереза Аустрийская даже в гоильских застенках каждое утро стояла на коленях. С богом, которому поклонялась, она обращалась как с одним из своих слуг. «Смотри, я зажигаю тебе свечи. Защити же меня. Выполни все мои желания. Уничтожь моих врагов». Но почему монастырь? Вероятно, из-за суеверного представления, что феи растворяются, превращаясь в воду, стоит им переступить порог церкви. Неужели Амалия забыла, что она присутствовала на ее свадьбе в соборе?
