В здании было много окон, но мотылек дал ей заглянуть в то, за которым раздавался плач. И вот он, ребенок – едва виден в руках юной монахини, запеленутый во множество слоев бледно-голубой ткани и белых кружев. Но в черную рясу вцепилась крохотная ручка цвета приглушенно-красного лунного камня.
До рассвета оставалось еще несколько часов, но Темная велела Хитире остановиться. Ей не нравилось испытывать это чувство – облегчение, будто она нашла частичку самой себя.
Она вышла из кареты. Окружавшая ее местность даже ночью разительно отличалась от поросшего лесом берега реки, который она только что видела. Лотарингия? Нет. Там монастыри выглядят иначе.
Она все еще держала мотылька в ладонях. Что делать? Она обязана защитить ребенка, даже если ее пугают те чувства, которые он в ней пробуждает.
Наконец она отпустила мотылька.
И наказала ему разыскать Кмена и принести ему те же видения, какие показал ей. Он любит сына. Очень любит. Он его найдет.
Ночь выдалась светлая от лунного сияния. Обе луны были такими большими, будто вот-вот спустятся на землю. Доннерсмарк поднял глаза к ним. «Он становится сильнее, – молил его взгляд, встретившись со взглядом Феи. – Защити меня, пожалуйста!» Но ей давно следовало бы защитить и ребенка, который жил только благодаря ей. А она вместо этого все сидела в стеклянной клетке, вздыхая о потерянной любви.
Стоит ли сказать Доннерсмарку, что в этой борьбе не поможет ни его опыт солдата, ни то, что он знает о самом себе и о мире? Возможно, он и сам это уже понимает. Страх казался на его лице таким же чужеродным, как то, что шевелилось у него внутри.
Фея, подойдя к его лошади, взялась за поводья и заглянула ему в глаза.
– Чего именно ты боишься? – спросила она. – Что он заставляет тебя забыть, кто ты есть? И что? Посмотри только, о чем ты вспоминаешь. В основном о боли, тяготах, тревоге. Он не отнимет у тебя ни радости, ни любви, ни силы. Он не даст тебе забыть, что нужно есть, спать и дышать. Пусть он ничего не знает ни о прошлом, ни о будущем, но может, это и хорошо? Зато, вот увидишь, он намного больше смыслит в настоящем.
Доннерсмарк не понимал, о чем она говорит, но скоро поймет.
– Не оставляй его, – велела Фея Хитире. По ее опыту, мертвые разбираются в этом мире лучше живых.
Доннерсмарк смотрел, как она уходит в ночь. Ей нужно было остаться одной, чтобы восстановить силу, которой все от нее ждут. Раскинувшиеся перед ней широкие просторы, казалось, ничего не знали о времени. Даже Темной Фее это дарило ощущение молодости, и она позволила себе расти, пока не ощутила в волосах облака. Слишком долго она принижала себя, чтобы стать в их мире своей.
Гоил прятался за афишной тумбой на другой стороне улицы. Джекоб уже предупредил, что Хентцау установил за ними слежку, но шпион, видимо, сменился. У этого кожа была из бледно-желтого цитрина.
Лиска не спросила Джекоба, как он оторвался от филера – они это делали самыми разными способами, – но, пока она ждала, когда привратники откроют ворота, за спиной у нее внезапно возник Сильвен.
– Я пойду с тобой, – шепнул он ей на ухо. – Вон из-за этого.
И далеко не украдкой показал в сторону гоила. Сильвен ничего не делал украдкой, даже если старался. Лиску трогало, что он вбил себе в голову, будто должен ее защищать, но она плохо представляла себе, как относиться к такой заботе. Она не привыкла, чтобы ее опекали. Даже Джекоб редко это делал: знал, что она прекрасно умеет позаботиться о себе сама и очень злится, когда в этом сомневаются.
– Сильвен, – сказала Лиска, – я уже взрослая, и мне не нужен папа. – «А тот, что нужен, давно умер», – мысленно добавила она.
Сильвен смущенно почесал подбородок, всегда казавшийся небритым. Не проходило и часа, после того как он тщательно скреб кожу бритвой, а там уже пробивалась темная щетина, да и курчавые волосы, и даже брови у Сильвена росли густо, как у фавна. Если подумать, он с его мягкими губами и карими глазами и впрямь походил на фавна. Впечатление усиливали слегка заостренные уши, не говоря уже о почти неутолимом желании вкусно поесть и хорошо выпить. В Сильвене причудливым образом соединялись сила и ранимость, взрослый мужчина и неотесанный мальчишка. Иногда Лиске казалось, что у всех мужчин мечты и желания девятилетнего ребенка – по крайней мере у тех, кто ей нравился.
– Прости, это все твои рыжие волосы. – Сильвен бросил мрачный взгляд на другую сторону улицы, что должно было, по-видимому, послужить предостережением гоилу. – Они напоминают мне о дочке. Об одной из них, у меня их три. Tabarnak, разве я не рассказывал? – Он проводил глазами дрожки, словно хотел умчаться прочь от собственных мыслей. Было видно, что ему что-то нужно.
Привратник сердито посмотрел на нее, когда она остановилась перед открытыми воротами.
– Что-то еще, Сильвен?
Он разглядывал костяшки пальцев правой руки.
– Не знаю, как и сказать… Ты и Джекоб… вы ведь разбираетесь во всех этих волшебных штуковинах. Ты, случайно, не знаешь, есть ли такая, чтобы вернуть потерянную любовь?
