– Это правда. – Ахматова обмакнула пряник в чай, темный и крепкий, какой пьют в Варягии. – Темная Фея любила гоила, Орландо. Говорят, это была большая любовь. Даже феям наверняка больно, когда такую любовь предают. Она едет на восток не затем, чтобы найти союзника против своего возлюбленного. Она ищет ту, кто может разорвать эту нерушимую связь.
Лиска вопросительно посмотрела на Орландо.
Он взял ее за руку.
– Извини, Людмила. Я попрошу Ольгу принести альбионский пирог, который ты так любишь. У тебя вторая чашка чая остыть не успеет, как я вернусь, и мы обсудим другое дело.
Он увлек Лиску в комнату, слишком маленькую для всех втиснутых туда книг и бумаг. Они громоздились даже на стоявшей под окном кровати. Лиска обратила внимание на застекленный шкаф у двери. Выдвинув один из ящиков, Орландо достал оттуда покрытую чешуей перчатку.
– Подарок с родины, – объяснил он, надевая ее. – Однажды мне пришлось выяснять для Моржа, не крутил ли его министр иностранных дел в молодости роман с русалкой. Дочка министра была живым тому доказательством, но я не выдал ни ее, ни отца. В благодарность девушка преподнесла мне эту перчатку, заверив, что она распознает настоящую любовь. Ты позволишь?
Орландо сделал движение рукой, словно поймал что-то в воздухе, и в его одетой в перчатку руке появилась золотая нить, которую показывала Лиске внучка Бабы-яги.
– Настоящая любовь, самозабвенная и глубже, чем океан в своих самых неизмеримых глубинах. – Он провел пальцем вдоль нити, мерцающей, как заблудившийся в воздухе солнечный луч. – Однако боюсь, я тут ни при чем. Такие нити за несколько дней не сплетаются.
Он опустил руку, и золотая нить исчезла, как будто и впрямь была лишь заплутавшим в тесной комнате солнечным лучом.
– Золотая пряжа… или, как ее еще называют, Нерасторжимая связь. Она столь же прочна, как все нити судьбы. И есть лишь одна, кому под силу сплетать и перерезать их.
– La Tisseuse de la mort et l’amour[24]. – Лиска прошептала это имя, как делала в детстве. В Аустрии ее называли Вещей Ткачихой.
Лиска никогда бы не подумала, что однажды посочувствует Темной Фее, но слова Орландо напомнили ей о той боли, которую она увидела на лице Феи в день Кровавой Свадьбы, – и о днях, когда ей самой напрасная любовь к Джекобу доставляла такую боль, что она чуть не отправилась на поиски Вещей Ткачихи.
Орландо нежно погладил ее по щеке. Это прикосновение было приятно – и лисице, и Селесте.
– Да. Вещая Ткачиха, – кивнул Орландо. – Так называют ее на всех языках. У нее много имен. В некоторых преданиях утверждается даже, что это три сестры. Но в одном все сходятся: смертным очень опасно просить их о помощи, потому что они могут перерезать не только нить любви, но и нить жизни. – Орландо стянул с руки перчатку. – Но Фее об этом беспокоиться нечего. Она как-никак бессмертна.
И могущественнее всех королей и императоров в этом мире.
– Даже не верится, что Фея сама не может разорвать эту нить.
– Да. И Фея не может. Мы все уже пытались, разве нет? Немного утешает, что против Золотой пряжи бессильны даже бессмертные феи, да?
Возможно.
– Но что случится, если она все-таки ее перережет? – Она спрашивала о Фее, только о Фее.
– Наверное, любовь пройдет. Как перестает болеть затянувшаяся рана, когда о ней напоминает только шрам.
Да. Только шрам. И больше ничего.
Орландо вернул перчатку в ящик. Лиска любила его лицо. Оно казалось обещанием, что все желания осуществятся и страстное влечение не обязательно закончится тоской.
Она поцеловала его в губы прежде, чем успела осознать, что делает. Золотая пряжа. Но есть ведь, должно быть, и другие цвета.
Красный. Орландо ответил на ее поцелуй, и в комнате Синей Бороды расцвели цветы, а у призраков прошлого, что наполняли ее сердце чернотой, проклюнулись серые перья. С каждым поцелуем Лиске дышалось все легче, а ее пальцы стремились коснуться кожи Орландо как своей собственной. Селеста. Впервые с радостью Селеста. И ей не нужно было прятать от него лисицу: он понимал, какое наслаждение приносит иное обличье, он принимал ее кожей и перьями, шел следом за ней в лес ее души, где до сих пор ей не встречался никто другой, кроме Джекоба. Они потерялись там, пока он не нашел ее сердце. Оно билось в его руках очень быстро, но он крепко держал его, сплетая золотую нить с красной и серой.
Минуты. Часы. Время, превратившееся в прикосновения. Ни единого слова больше не было на ее губах, даже имени Джекоба. Только поцелуи, которые она дарила другому.
Лиса. Он называл ее Лисой, шептал это слово снова и снова, словно хотел напомнить, что, целуя ее человеческую кожу, любит и лисицу. Они забыли о карлице и о том, что она должна была для Орландо выведать, забыли о горничной, которая потчевала Людмилу альбионским пирогом.
