Когда в кроне дуба над ним что-то зашевелилось, он опять решил, что это просто ветер пригнал очередной дождь, влажным шлейфом тянущийся за Феей. Но потом раздался пронзительный свист – и с деревьев, подобно бескрылым птицам, свалились они.
Старые небылицы… Ими заражена вся эта страна! Соловей-разбойник, превращающийся в птицу, чтобы уйти от преследователей. Много лет назад один охотник за сокровищами хвастался Неррону, что у него есть флейта, звуки которой, подкрепляя эту легенду о бандите, помогали опустошать целые регионы. Неррон назвал его лжецом. Но люди, окружившие их с Уиллом, не были похожи на бандитов, о которых слагают стихи. Эти были до того грязные, что, вообще-то, их за несколько миль учуешь по запаху! У одного не хватало уха, у другого глаза, и перья на их одеждах явно там не выросли. Они были даже не от той птицы! Разбойника звали Соловьем, а эти олухи понатыкали в лохмотья перья ворон и зябликов.
Их было двенадцать. В день Кровавой Свадьбы Уилл уложил гораздо больше, вытащил саблю и сейчас, но кожа-то у него человеческая. Вдвоем они зарубили троих, а потом лиходеи повалили их на землю. Чувствуя, что ему набрасывают на шею петлю, Неррон стал звать Шестнадцатую и Семнадцатого. Узел завязали так, чтобы веревка свернула им шею не сразу. Чудесно! Негодникам хотелось увидеть, как они будут дрыгать ногами в воздухе! Прежде чем Неррона вздернули, он успел сломать одному из них нос. Уилл раздавил кому-то руку, но вскоре тоже закачался рядом. Щенок извивался, как рыба на крючке – каменная кожа защищала от давления веревки гораздо лучше, – и тело его быстро обмякло. Еще немного, и он задохнется.
Разбойники удалились, прихватив их лошадей. С такими тупыми рожами арбалет в бездонном кисете они даже не найдут. Они еще не скрылись за деревьями, когда пальцы Неррона сомкнулись на спрятанном в рукаве лезвии.
Веревку на руках он перерезал сразу, а вот с той, что на шее, все оказалось сложнее. Она наконец оборвалась, и Неррон, грохнувшись на влажную землю, чуть не сломал себе шею. Когда Неррон перерезал веревку, на которой висел Уилл, лицо у того было синим, оттенка ляпис-лазури, и он упал, как подстреленная дичь. Но, ослабив петлю, Неррон обнаружил, что тот еще дышит. Заслышав за спиной шаги, Неррон решил, что возвращаются разбойники, и схватил первый попавшийся камень, но за ним стоял Семнадцатый. На этот раз он даже не потрудился принять человеческий облик, хотя, возможно, теперь это давалось ему не так уж легко. В лице у него отражался лес, а левая рука, одеревенев, походила на ветку. Шестнадцатая выглядела не лучше. Казалось, она состояла из теней и веток, и с трудом можно было различить, что у нее выросло, а что только отражение. Опустившись рядом с Уиллом на колени, она протянула руку, чтобы погладить его по лицу, но отдернула ее, увидев, что на ней нет перчатки.
– Он умер? – Семнадцатый сдирал пальцем кору с омертвевшей руки.
– Нет. Но это, пожалуй, вряд ли ваша заслуга. – Голос у Неррона был хриплым, как кваканье жабы. Его поразило, что больное горло вообще в состоянии издавать какие-то звуки. – Я напомню тебе об этом, когда в следующий раз спросишь, зачем я вам нужен.
– Да ну?! Почему же мы до сих пор не нагнали Фею? – Когда Семнадцатый злился, в его голосе слышался металлический призвук. – Проводник из тебя никудышный. Посмотри на мою сестру!
Сестру?! С каких это пор у зеркал есть сестры? Неррон склонился над Уиллом и тут же позабыл про боль в затылке: там, где пенька прорезала человеческую кожу, та стала бледно-зеленой.
Нефрит! Еще более совершенный, чем в амулетах, которые можно купить в крепости короля.
Неррон отпрянул, когда Щенок, закашлявшись, сел и стал ощупывать свою ободранную шею пальцами из матово-зеленого камня. Камень уже проступил узорами на лбу и полосками на шее у затылка. Шестнадцатая в замешательстве смотрела на Неррона, но Семнадцатый нетерпеливо манил ее в лес.
Неррон едва заметил, как они скрылись за деревьями.
Бастард не верил ни в бога огненной лавы, которому строили черные гроты ониксы, ни в малахитовую богиню своей матери. Он ничего не чувствовал, переступая порог церкви, какой бы бог в ней ни обитал. На Бастарда не производили никакого впечатления даже мрачные места жертвоприношений, сохранившиеся кое-где под серебряными ольхами или по берегам заросших ряской прудов, где обитали водяные. Но при виде нефрита в коже Уилла Бесшабашного Неррона впервые охватил благоговейный трепет. Нефритовый гоил! Как хорошо, когда сказки становятся былью! Потому-то он и искал сокровища. Чтобы испытывать это чувство. Разве нет?
Щенок искал его взгляд. Глазами, в которых пятнами уже проступало золото. Встав на ноги, Щенок даже двигался иначе. Ловко, как гоил. Как один из них.
– Арбалет у них, – сказал он, хотя и не был уверен, что это все еще важно.
– Ты знаешь, куда они пошли?
